Зубастая полка
Наши переводы

Овладение необладанием

Фрагменты набросков к книге “Mastery of Non-Mastery” (Майкл Тауссиг, 2020).

Акт третий – ключевые слова

Солнце: источник жизни, эквивалентом которого является труд, производящий больше, чем требуется для выживания; ср. с «прибавочной стоимостью» Маркса. Однако Батай обнаруживает иную форму экономики, экономику дара, в которой солнце отдаёт, ничего не получая взамен. Но поскольку технологией движет экономика, основанная на извлечении прибыли, дар обернулся ядом.

Солнце: «повторное заколдовывание солнца» указывает на способ, которым глобальное потепление способствует возникновению того, что Батай и Колледж социологии называли «негативной сакральностью» (в её самой зловещей и нетривиальной форме). Беньямин до какого-то момента тепло относился к Батаю, однако от Колледжа дистанцировался. Батай насмехался над диалектикой, тогда как для Беньямина после 1924 года «диалектический образ» (в связке с товарным фетишизмом) олицетворял святой грааль или, может быть, алхимический камень, подобный детским игрушкам, о которых он так чудесно рассказывал в своих историях для детей, транслировавшихся по берлинскому радио.

Солнце: «повторное заколдовывание» включает демистификацию в сочетании с заколдовыванием. То, что называется Просвещением, демистифицирует таким образом, чтобы акцентировать бездушный, реифицированный (то есть овеществлённый) мир, тождественный тому, что Ницше подразумевал под (иллюзорной) «Смертью Бога». Однако у нашей игрушки, игрушки Беньямина, то есть товарного фетишизма, имеется две стороны: овеществляющая сторона и сторона фетишизирующая или магическая. Этот двойственный характер прекрасно соответствует нескончаемому раскручиванию желания стать вещью, дабы разорвать магическое заклятье вещей (в процессе, который Адорно, завороженный трактовкой овеществления, изложенной Лукачем, отождествил с тайной уловкой, и который в текстах Беньямина, как я уже говорил, отождествляется с мимезисом).

Солнце: «овладение необладанием» – это лишь тот самый нескончаемый процесс раскручивания вещи и заклинания. Эту уловку можно описать как ещё ждущую своего истолкования стратегию вовлечённости в то, что, по знаменитому выражению Хоркхаймера и Адорно, олицетворяет собой «порабощение природы», отождествляемое со всемирной историей.

Пространство смерти: концепция, позаимствованная из моих модернистских экскурсов касательно нисхождения Данте в ад в контексте моей интерпретации мифологий расы и завоевания в Латинской Америке, – теперь, в эпоху глобального коллапса, это «пространство смерти» принадлежит нам, предлагая целый набор установок и траекторий, схватывающих реальное непривычными способами, как, например, в случае с метафорой корабля посреди ревущего шторма. «Боль, лихорадка – ничего из этого я не помню, – описывает некто опыт своего присутствия в дремучем лесу, – лишь пространство смерти – прогулка внутри пространства смерти. И теперь здесь не оставалось места для мира. И тогда я понял».

Волшебный час: закат и рассвет; излюбленное время для киносъёмок, навевающее аллюзии с миром мёртвых и грядущей эпохой. Волшебный час растягивается по мере всеобщего коллапса подобно тому, как батаевский обезумевший солнечный анус начинает плеваться искрами.

Телесное бессознательное: речь идёт о теле на автопилоте, теле, миметически объединяющем – словно при помощи симпатической магии – моё тело, твоё тело и тело всего мира. Впадая из крайности в крайность, застывая сегодня, чтобы раскалиться завтра, всеобщий коллапс способствует расширению нашего репертуара доступных переживаний, усиливая магическую симпатетику, включая связь между письмом и тем, что в письме выражается. «Классическая» антропология предлагает нам яркие примеры симпатической магии, как и мимолётные «соответствия» у Бодлера, с его непроходимым символическим бурьяном, всё более сомнительным, как он полагал, в контексте надвигающегося модерна. (Но деревья по-прежнему свидетельствовали о его проницательности.) Идея Беньямина о способности к мимезису, ранняя версия того, что было названо «Учением о подобии», пронизывает его последний текст, «Тезисы о философии истории», в которых он прививает Прусту марксизм через призму единого и масштабного бунта телесного бессознательного, олицетворяющего грядущую катастрофу.

Шаманизм: следовало бы писать «шаманизм», со строчной буквы, указывая тем самым на неудовлетворённость перед лицом такой заезженности этого термина, вплетённого в ложно революционную схему мировых религий. Формы шаманизма невероятно многообразны и обусловлены колониализмом, которому, похоже, шаманизм в немалой степени обязан своей привлекательностью.

Уловки: изобилуют в природе и языке, особенно в том, что касается того, как «знать, что не следует знать», овладения неовладанием, заклинания телесного бессознательного, где, наряду с рябью телесности, в момент опасности возникает образ – лишь чтобы кануть в бездне знания того, что знать не следует.

Уловка-квинтэссенция: шаманское заклинание, подробно описанное Джорджем Хантом в 1925 году (“I Wished To Learn The Ways Of The Shaman”) и переведённое Францем Боасом с языка Куакиуталь; фокус, заключающийся в искусном откровении искусного сокрытия, в котором ключевая роль отводится текучести (по поводу которой см. «Тысячу плато» Делёза и Гваттари). Вдохновляясь концепцией «непроизвольной памяти» Марселя Пруста, Вальтер Беньямин обнаруживает ту же самую, текучую и подобную ртути, динамику в череде возникающих в опасной ситуации образов и их последующих исчезновений. Куда они деваются? В тело? Что это за тело? Тело мира? Д. и Г. предлагают метафору: огромные японские борцы – вот они практически неподвижны, как вдруг – внезапный рывок, ускользающий даже от взгляда. «Что будет?» и сразу «Что произошло?».

Искусное откровение искусного сокрытия (1): Будучи одновременно и аксиомой и тропом, эта диаграмма, повторяющая рисунок восьмёрки, лежит в самом сердце искусства овладения неовладанием и – да! – несомненно, дана в изобилии, как в случае со знахарем народа Селькнам, описанным в начале XX века, в разгар зимы на Огненной Земле, в окружении других индейцев, вынимающим изо рта ленту из чего-то, возможно, из шкуры Гуанако, вытягивающим её на полтора метра, на три метра, чтобы втянуть её затем обратно в рот с резким воплем – усмехается: «Я могу её вернуть», – тем временем вращая в руке что-то вроде прозрачной пасты, она живая и вертится сама по себе, и вновь обратно в тело, изнутри наружу и обратно, по кругу, дабы «сущее и не-сущее обратились в сущностность преобразующихся форм».

Искусное откровение искусного сокрытия (2): бесспорно, дано в изобилии и включает в себя: 1) мою «трактовку» шаманизма; 2) загадочную, подобную ртути, текучую динамику Беньямина; 3) позицию Ницше касательно знания того, что не следует знать, в отношении телесного бессознательного и языка; 4) позицию Ницше касательно истины как пари между абсолютным доверием и абсолютным недоверием, откуда вопрос: почему не обманывать?, за которым следует вывод о том, что истина – это фокус, уловка; 5) образные практики Пруста; 6) Делёз и Гваттари, с их дискуссией касательно «неуловимого движения», прекрасно сочетающегося с искусным откровением искусного сокрытия, которое не только отлично сочетается с моей концепцией шаманского лукавства, но и может рассматриваться как альфа и омега самой «Тысячи плато», т.е. как базовая и в то же время неявная предпосылка, положенная в основу этой фундаментальной работы; 7) «репрессивная гипотеза» Фуко, с её таинством сексуальности, которое надлежит раскрыть, дабы оно оставалось таинством; 8) фильм «Лицо» Ингмара Бергмана, с его подвешенной атмосферой, нагнетаемой на контрасте между магией и Просвещением; 9) малоизвестный рассказ Беньямина о волшебнике Растелли; 10) «Стачка» Эйзенштейна, в которой шпионы превращаются в зверей и снова в шпионов; 11) игра в прятки фрейдовского фетиша – вот ты его видишь, а вот уже нет; 12) полусумрак заката и рассвета, «волшебный час»; 13) восход и закат солнца как искусное откровение искусно сокрытого примерно каждые двенадцать часов; и конечно, 14) анализ секретов и публичных секретов в моей книге “Defacement”, а также мой очерк о плутовстве, “Viscerality, Faith, and Skepticism: Another Theory of Magic”. Как я уже говорил, налицо бесспорное изобилие, которое, как в истории про вышеупомянутого знахаря с Огненной Земли, я попытаюсь извлечь и развить на последующих страницах, периодически повизгивая и усмехаясь.

Зубастая полка, 2020