Зубастая полка
Наши переводы

Дьявол и товарный фетишизм в Южной Америке

Фрагменты из книги “The Devil And Commodity Fetishism In South America” (Майкл Тауссиг, 1980).

Фетишизм – главенствующий троп

Время, пространство, материя, причинность, отношения, человеческая природа и общество как таковое являются производными социума, плодами деятельности человека ровно в той же мере, как и всевозможные виды инструментов, сельскохозяйственных систем, одежды, домов, памятников, языков, мифов и т. п., создаваемых человечеством с самого момента его зарождения. Однако теми, кто погружён в какую-либо культуру, эти категории воспринимаются не как социальные конструкты, каковыми они являются в действительности, а так, словно они представляют собой вещи элементарные и непреложные. Коль скоро эти категории определяются в качестве естественных, нежели социальных конструктов, сама эпистемология начинает затруднять понимание общественного порядка. Наш опыт, наше понимание, наши объяснения – всё это служит теперь лишь для того, чтобы ратифицировать конвенции, поддерживающие наше восприятие реальности, пока мы не осознаем ту степень, в какой эти базовые «структурные элементы» нашего опыта и чувственного восприятия реальности являются конструктами не естественными, а социальными.

В контексте капиталистической культуры, с её неспособностью разглядеть социальный базис сущностных категорий, социальное прочтение так называемых естественных феноменов представляется задачей весьма непростой. Причина этого в своеобразном характере абстракций, ассоциирующихся с рыночной организацией взаимоотношений между людьми: сущностные свойства людей и производимых ими продуктов превращены в товары, вещи, предназначенные для купли и продажи на рынке. Возьмём, к примеру, такие категории, как труд и человеко-часы. Чтобы наша система промышленного производства могла функционировать, людскую производительность и природные ресурсы необходимо организовать в виде рынков и рационализировать, исходя из требований хозрасчёта: неразрывное единство производства и человеческой жизни дробится на всё меньшие и меньшие исчисляемые субкомпоненты. Таким образом, труд, то есть активность, порождаемая самой жизнью, превращается в нечто, оторванное от жизни и абстрагируемое в форме товара, измеряемого в человеко-часах, которые можно покупать и продавать на рынке труда.

Этот товар воспринимается как нечто материальное и реальное. Перестав быть абстракцией, он предстаёт как нечто естественное и незыблемое, несмотря даже на то, что является лишь условностью или социальным конструктом, возникающим из особого способа организации личностей в контексте их отношений между собой и с природой. На мой взгляд, этот процесс олицетворяет собой парадигму процесса производства объектов в индустриальном капиталистическом обществе: в частности, такие концепции, как человеко-часы, вычленяются из социального контекста и начинают восприниматься как реальные вещи. Общество, основанное на товарообмене, с неизбежностью порождает такую призрачную объективность, затушёвывая тем самым то, что лежит у его истоков, – отношения между людьми. Так возникает социально обусловленный парадокс, манифестации которого поражают воображение – в первую очередь, речь идёт об отрицании членами общества того факта, что реальность конструируется социумом. Ещё одной манифестацией является шизоидная ментальность, просвечивающая в том, как члены подобного общества оперируют фантомными объектами, вычлененными таким образом из ткани общественной жизни, – ментальность эта, как выясняется, имеет глубокого мистическую природу. С одной стороны, с такими абстракциями носятся как с реальными объектами, подобными инертным вещам, тогда как с другой стороны, они считаются одушевлёнными сущностями, обладающими собственной жизненной силой, сродни духам или богам. Поскольку эти «вещи» утратили свою изначальную связь с общественной жизнью, парадоксальным образом они принимают облик сущностей, одновременно инертных и одушевлённых.

Если признаком высокоразвитого интеллекта является способность одновременно разделять противоположные убеждения и не утрачивать при этом способность к действию, то можно со всей определённостью утверждать, что современное сознание поистине доказало своё могущество. Однако заслуга в этом принадлежит культуре, а не сознанию. Э. Э. Эванс-Притчард делится своими наблюдениями по поводу того, как категория времени воспринимается отдельным народом, общественные отношения у которого строятся не на основе товарного производства и рыночного обмена, на примере племени Нуэр, проживающего в Верхнем Ниле:

«И хотя в наших беседах я упоминал такие категории, как время и промежутки времени, в языке племени Нуэр нет понятий, эквивалентных “времени” в нашем его понимании, и по этой причине они не могут рассуждать о времени так же, как это делаем мы, словно речь идёт о чём-то данном, о чём-то, что может идти, что можно тратить, беречь и так далее. Не думаю, что им вообще знакомо подобное ощущение борьбы со временем, не говоря уже о необходимости координировать свою деятельность сообразно с абстрактным его течением, поскольку точкой отсчёта для них, в первую очередь, служит сама деятельность, которая, в целом, характеризуется праздностью. События сменяют друг друга, следуя своей логике, однако ими не управляет какая-либо абстрактная система, поскольку здесь отсутствуют автономные точки отсчёта, которым события должны были бы в точности соответствовать. Народу Нуэр повезло.»

Плантации долины реки Каука

Безразличие или откровенная враждебность крестьян и аборигенов со всего света, вынужденных участвовать в рыночной экономике в качестве наёмных рабочих, неизменно озадачивает бесчисленных наблюдателей и предпринимателей, испытывающих потребность в рабочей силе. Кажущаяся иррациональность подобного мировосприятия рабочих, впервые столкнувшихся с современными реалиями наёмного труда, вызывала серьёзную озабоченность у историков, изучавших проблематику европейской промышленной революции, равно как и у социологов, посвятивших себя исследованию экономических процессов в странах третьего мира. Зачастую, если не всегда, первая реакция этих людей, вынужденных (чаще всего, под давлением) вовлекаться в деловую активность на правах наёмных рабочих, – это полное безразличие к денежному вознаграждению и той рациональности, которая движет homo oeconomicus. Такая реакция раз за разом вызывала гнев у предприимчивых капиталистов.

С точки зрения Макса Вебера, эта реакция была проявлением «примитивного традиционализма», и большинство его работ представляет собой попытку объяснить такую неподатливость духу расчётливости, свойственному капитализму. Он отмечал, что этот примитивный традиционализм сохранился и до наших дней. Однако ещё в предыдущем поколении попытки двукратного увеличения оплаты труда сельского рабочего в Силезии, возделывавшего землю по договору найма, направленные на то, чтобы мотивировать его к повышению производительности, потерпели фиаско. Он попросту стал затрачивать на работу вдвое меньше усилий, поскольку теперь для жизни ему было достаточно половины прежнего заработка.

Как отмечал Малиновский, белые торговцы на острове Тробриан столкнулись с непреодолимыми трудностями, пытаясь привлечь достаточное количество рабочей силы из числа местных жителей, превратив их в ныряльщиков за жемчугом. Единственным импортным товаром, который обладал хоть какой-то покупательной способностью, был табак, однако местные отказывались считать десять мер предлагаемого табака эквивалентом помноженной на десять единицы. Чтобы заполучить по-настоящему качественный жемчуг, торговец был вынужден предлагать взамен то, что представляло ценность в глазах аборигенов, однако попытки торговцев наладить производство браслетов, церемониальных ножей и тому подобных артефактов вызывали лишь язвительные насмешки.

По мнению Малиновского, жители Тробриана испытывали презрение к европейцам, чья жадность к жемчугу делала их похожими на неразумных детей:

«Самые щедрые обещания и экономическое обольщение, равно как и личное давление со стороны белых торговцев и конкурентная привлекательность богатства [не могли] вынудить аборигена к тому, чтобы он оставил свои текущие занятия и принялся за то, чего от него добивались. По выражению одного из моих приятелей-торговцев, когда ветви ломятся от спелых фруктов, “это чёртовы ниггеры не будут нырять, даже если ты напичкаешь их каломой и табаком”».

Немцам и британцам, владевшим банановыми плантациями в Западном Камеруне, было нелегко вербовать рабочую силу среди «ревностно эгалитарных» членов племени Баквери. Их считали апатичными, говорили, что они зря расходуют землю и не заинтересованы в получении прибыли. А если им и удавалось скопить какое-нибудь имущество, то делалось это лишь для того, чтобы уничтожить его в ходе церемоний, напоминавших потлач. Что же до тех немногих, кто всё-таки вовлекался в работу на плантациях и благодаря своему труду становился зажиточным, выделяясь на фоне всех остальных, то их считали участниками нового ведьмовского сообщества. Считалось, что они поубивали своих сородичей и даже собственных детей, превратив их в зомби, которых они заставляли работать на далёкой горе, где якобы жили их белые хозяева-колдуны, делавшие из них водителей грузовиков и т. п.

Слово sómbî означает ‘зарок’ или ‘заклад’. Поэтому в новых условиях плантаторской экономики укоренилась вера в то, что сородичи были обращены в зарок или заклад ради того, чтобы избранные могли стать богачами. Считалось, что, подпитывая алчность этих новоявленных колдунов, зарождающая капиталистическая экономика истребляет молодёжь и подтачивает народное плодородие. Однако к середине 1950-х годов, когда жители деревень Баквери начали выращивать бананы в рамках коллективных хозяйств – и довольно успешно, – с этим колдовством было покончено. Баквери стали использовать этот новый источник богатства для того, чтобы платить за магические услуги и устраивать исцеляющие церемонии, прибегая за помощью к дорогостоящим экзорцистам из племени Баньянг. Однако в 1960 году, после падения цен на бананы, начали появляться знамения, указывающие на то, что колдуны вернулись. Нельзя подбирать деньги, лежащие на земле, увещевали старейшины, ибо они там разбросаны лишь затем, чтобы заманить людей к большой воде, где «французы» превратят их в зомби и заставят трудиться на строительстве новой гавани (Ardener, 1970).

Противоречия переходного периода

Теперь, когда под влиянием рынка государственные владения раскололись на сателлиты, превратившиеся в мишени для выборочной дискриминации, через долину реки Каука проходила граница мира коммерции. Несмотря на относительную коммерческую успешность гасиенды по сравнению с другими областями долины, в конце концов не устояла и она. Меркантилизм и рабство сменились попытками создать свободный рынок. Но бывшие рабы не спешили превращаться в наёмных работников. Широкомасштабное коммерческое земледелие оставалось нерентабельным из-за строптивости арендаторов, конвульсий непрекращающейся гражданской войны и ограниченного объёма экспортного рынка. Будучи зажатыми между двумя способами производства, землевладельцы пытались выстроить систему «неофеодализма», разбавленного свободным наёмным трудом. Однако земли всем хватало с избытком, культура холопства осталась в прошлом, а свободный наёмный труд оказался слишком затратным в условиях закрытости внутренних и экспортных рынков.

Мы находим множество свидетельств очевидцев, живописующих мучительное несоответствие между невообразимым потенциалом долины и царившим в ней общим упадком; проблема заключалась в том, чтобы обеспечить выходы на тихоокеанские рынки и изжить пресловутую лень и грубость низших сословий. Как в 1853 году отмечал генерал Т. С. Москера, один из самых блистательных сыновей долины Кауки, трижды избиравшийся президентом республики, большинство населения штата составляли чёрные и мулаты. И в то время как белые отличались «умом, активностью, трудолюбием и набожностью», чёрные были «ленивы, выносливы и недоверчивы». Колумбийский географ Фелипе Перес отмечал, что проблему представляла не столько всеобщая праздность, сколько равенство. Невероятная плодородность почвы означала, что «для того, чтобы есть, работать было вовсе не обязательно», и поэтому «здешний люд не готов идти в прислугу, а дух социального равенства, преобладающий среди бедноты, подтачивает и оскорбляет аристократическую претенциозность старой феодократии собственников рудников». Перес подчёркивал, что «всё, что требуется, это приучить к труду всех, кто сегодня прохлаждается в праздности, и тогда возникнут условия для того, чтобы в обществе могла воцариться гармония, столь необходимая для честного труда и ведения бизнеса».

Однако «всё, что требуется», было едва ли доступно. Перечисленные Москерой черты, то есть «лень, выносливость и недоверчивость» чёрных, равно как и отмеченный Пересом дух социального равенства, не позволявший местному люду идти в прислугу, имели под собой материальный базис в лице образа жизни, усвоенного свежеиспечёнными чёрными крестьянами. Они искали прибежище вдоль плодородного побережья реки и в дремучих лесах, где они выращивали традиционные плантаны, немного кукурузы и кое-какие товарные культуры, вроде какао и табака. Дополнительными источниками пропитания служили рыбная ловля и мытьё золота. Перес, с его выпуклым описанием упадка, охватившего все формы сельскохозяйственной деятельности и животноводства в долине, раз за разом выделяет плантаны и какао как две культуры, ставшие особенно важными в период около 1862 года. Это были преимущественно крестьянские культуры, выращиваемые вдоль лесистых речных берегов, в болотистых районах и непроходимых лесах, населённых чёрными крестьянами, «устойчивыми перед вспышками малярии». В этих областях дичь водилась в изобилии, и местные промышляли охотой, чтобы обеспечить себя мясом. По мнению Е. Палау, в том, что касается какао, «region privilegiada» находился в бассейне реки Пало, в центре циклона чёрного крестьянства. Плантаны высаживались вперемешку с молодыми деревьями какао, дававшими тень. По словам Гарсии, в конце XIX века здесь же располагались лучшие земли во всей долине с точки зрения выращивания плантанов. Палау считал, что плантаны «были для индейцев самым полезным деревом». Это полумноголетнее растение, плодоносящее каждые восемь или двенадцать месяцев, независимо от времени года и, как и все остальные крестьянские культуры, требующее минимального ухода. Сегодня, примерно в тех же экологических условиях, для ухода за крестьянским наделом площадью, достаточной для самообеспечения, требуется не более ста дней относительно простого труда. По оценке Эваристо Гарсии, один гектар, засаженный плантанами, может обеспечить пропитанием двадцать четыре взрослых человека, исходя из их обычной потребности в пище. В своих записках, составленных во время его путешествий в долине, он сообщает, что, оказавшись в лесистой местности, обнаруживал там жителей «эфиопской расы», укрывшихся в соломенных хижинах в окружении плантанов и многих других хозяйственных растений. Отдельные семьи владели небольшими стадами скота, разводили лошадей и поросят. По его мнению, из-за того, что крестьяне обеспечивали себя пропитанием без особых хлопот, они не рвались работать на крупных фермах и сахарных гасиендах. Он пишет, что по этой причине вплоть до конца столетия в долине было очень мало функционирующих крупных хозяйств.

Во многих отношениях эти чёрные крестьяне были изгоями – это были свободные крестьяне и лесники, полагавшиеся на свою смекалку и оружие, нежели на законодательные гарантии в отношении земли и гражданства. Пугающий призрак чёрного государства не ускользнул от внимания некоторых наблюдателей. «В лесах, окружающих долину Кауки, – пишет немецкий путешественник Фридрих фон Шенк в 1880 году, – обитает множество чёрных, которых можно сравнить с маронами Вест-Индии». В поисках убежища они бежали в леса, «где со временем возвращались к обычаям своих африканских предков, как это часто бывает во внутренних областях Гаити…». И далее: «Эти люди чрезвычайно опасны, особенно во времена революций, когда они собираются в банды и вливаются в борьбу как отважные воины, готовые присягнуть любому герою-освободителю, пообещавшему им хороший куш». Во время революции 1860 года силы, выступающие за Либеральную партию, уничтожили последние препятствия, сдерживавшие чёрных. Большинство гасиенд в долине обанкротились и подвергались ужасному разорению в ходе постоянных налётов чёрных «фанатиков». «Свободные чёрные долины Кауки, – пишет он, – станут работать только под угрозой жесточайшей нищеты, и даже тогда их жажда к разрушительным рейдам, скорее всего, сохранится». А худшими из чёрных были те, что жили в южной части долины.

Больше всего крестьяне ценили так называемые «indiviso» (неделимые земли) и общие наделы, которые чаще всего использовались для выпаса скота. И хотя в конце XIX века землевладельцы стали объявлять эти земли своей частной собственностью, особенно после того, как в 1914 году долина получила доступ на иностранные рынки, крестьяне продолжали считать эти земли собственностью коллективной и неотчуждаемой. Фактически, они воспринимались как «ничья земля». В то время как индейцы высокогорий обращались к правительству, чтобы закрепить своё право на земли всеобщего пользования, чёрные долины Кауки заключали между собой неформальные соглашения и, как ни крути, провоцировали недовольство со стороны правительства. Подвергаясь преследованиям со стороны враждебно настроенного мелкопоместного дворянства, будучи лишёнными права на политическое представительство и безопасности, даруемой официальными гарантиями владения землёй, как и возможности создания какого-либо сельского представительного органа в рамках официальной структуры администрации, чёрные крестьяне образовали новый социальный класс, оказавшийся вне общества. Что касается его внутренней организации, создаётся впечатление, что она характеризовалась бесконечно гибкостью и допускала бесчисленные преобразования и перестановки, что отражается и в современной системе родства. Этот класс не возник из многолетнего патримониального покровительства, укоренённого в усадебном укладе, гарантирующем минимальные привилегии и защиту. Для нового крестьянства характерно сочетание аспектов двух разных традиций: рабов и беглых рабов (паленкверо). Будучи насильственно исключены из общества, рабы были вынуждены оспаривать его институты и взгляды. Атакуя гасиенды, они атаковали то, в чём видели причину своих страданий: они прекрасно понимали, что коль скоро существуют гасиенды, их хозяева будут преследовать новых крестьян, чтобы завладеть их трудом.

Вскоре после отмены рабства полиция и «добрые патриотично настроенные граждане» были наделены широкими полномочиями, позволявшими им арестовывать так называемых бродяг и принуждать их к труду на гасиендах. В итоге равнины Кауки превратились в юдоль бандитизма и страха. В 1858 году Мигель Помбо, высокопоставленный правительственный чиновник, заявил о необходимости принятия более жёстких законов, чтобы бороться с разгулом праздности путём радикального повышения цен на продукты питания. Крестьяне больше не хотели привозить свои продукты на городские рынки и забросили свои угодья. Помбо предлагал принуждать их к труду под давлением полиции и землевладельцев. Эти меры, включая искусственный голод и бичевание, предлагалось также применять в отношении так называемых лодырей и тех, кто выходил на работу в пьяном виде.

Государство, переживавшее турбулентные времена, не могло реализовать меры, которых так страстно желали предприниматели. Спустя много лет, в 1874 году, воротилы табачной промышленности жаловались городским властям Пальмиры, самого важного сельского поселения в долине, на снижение темпов производства, вызванное отсутствием и миграцией рабочей силы. «Налицо острая необходимость, – напирали они, – в мерах принуждения – срочных, эффективных и надёжных».

Зубастая полка, 2020