Зубастая полка
Наши переводы

Нет никакого общества спектакля

Жан-Пьер Войе (Jean-Pierre Voyer), избранные фрагменты

Отзыв на роман «Занавес» Марка-Эдуарда Набэ[1]

На протяжении долгого времени я засиживался допоздна, надеясь отыскать хоть одну свежую мысль в «Обществе спектакля» Ги Дебора. Пора признать очевидное: в этой книге их нет. На протяжении долгого времени я считал, что Дебор вкладывал в слово «спектакль» некий смысл, от меня ускользавший и способный помочь мне проникнуть в тайну устройства нашего общества. Но я заблуждался. Несмотря на всю свою словоохотливость, или как раз благодаря ей, это было ему не по силам.

В то время как спектакль общества, несомненно, существует, никакого общества спектакля нет и в помине. Наше общество – это спектакль для всех и каждого из рабов, его составляющих, и именно по той причине, что все они – рабы, что все они изолированы и отделены от прочих рабов и всего общества в целом, ибо рабы не обладают властью, рабы не вступают в коммуникацию, а следовательно, рабы бездействуют. Их убогие жизни сводятся к их убогой работе, убогим домам, убогим нуклеарным семьям, убогим отпускам и убогим покупкам. Разве в таких обстоятельствах общество может быть для них чем-то иным, кроме спектакля? Игра в футбол не является спектаклем с точки зрения футболистов – тех, кто в этой игре участвует, то есть самих игроков, тогда как спектаклем она является для всех остальных, для тех, кто сидит на трибунах. То же самое справедливо и для всего общества в целом: его рабов нельзя считать игроками, и поэтому общество для них является спектаклем. Нет повода обозначать такое общество как «общество спектакля», поскольку спектакль этого общества является всего лишь побочным эффектом состояния рабства. Спектакль этого общества является следствием рабской изоляции, а вовсе не её причиной. Член этого общества прежде всего является рабом, и лишь во вторую очередь – причём, в силу одного только этого факта – он является зрителем. Причина спектакля ясна – это рабство. В таком случае, необходимо задаваться вопросом именно о причинах рабства. Современное рабство следовало бы называть обществом изоляции, и такая характеристика особенно удачна в том смысле, что она указывает на изоляцию, к которой сводится политическая свобода современного раба, свобода, предельным выражением которой является кабинка для голосования. Общество изоляции – однако, при всей очевидности этой мысли, сколь долго мы ни копались бы в книге Дебора, эту идею там не найти. В конечном счёте, эта идея, быть может, не очень-то оригинальна, но, по крайней мере, она демонстрирует, сколь смехотворна вымученная лирика Дебора.

Объединяющим принципом нашего общества служит коммерция, а вовсе не пресловутый якобы спектакль. Именно этой сплочённости спектакль общества обязан своим существованием, и не наоборот. Однако отнюдь не всегда общество представляло собой спектакль для рабов. В определённые периоды именно сами рабы создавали спектакль – на арене! Чтобы современное общество могло превратиться в спектакль для своих рабов, рабы должны были получить политическую свободу, дабы свободно распоряжаться своими телами и иметь возможность путешествовать так далеко, как они пожелают – хоть на побережье Греции.

Что и говорить, раб, не способный покинуть владения своего хозяина, не сможет увидеть общество во всей его полноте. Таким образом, что касается современного общества, нам следовало бы говорить об обществе освобождённого рабства, как на том и настаивал Маркс. Впрочем, у наших рабов имеется нечто, что роднит их с рабами античности, которые разыгрывали свой спектакль на арене. Наше общество, на которое его рабы способны только глазеть, состоит преимущественно из рабов. И поэтому практически всё, что предстаёт перед взором рабов, – это те же рабы: прямо как в случае с древними римлянами, которые созерцали одних лишь рабов, лицедействующих на арене – по крайней мере, за исключением тех редких эпизодов, когда на подмостки выходил сам император!

Каждое общество служит цели коммуникации и только коммуникации. Поэтому всякое действие в рамках общества подразумевает коммуникацию. Именно потому, что Дебор не осознал этого факта, он не смог предложить ничего, кроме тривиальной трактовки слова «спектакль». В силу своей поразительной, достойной марксиста тупоголовости он полагал, что людям нужно вступать в некие отношения, чтобы производить необходимые им средства к существованию. Велика вероятность, что дело обстоит ровно наоборот: люди должны производить средства к существованию – то есть вступать в коммуникацию, – чтобы становиться участниками определённых отношений. Это доказывается тем, что, когда они не производят указанные средства, то есть когда они не участвуют в коммуникации, они не могут вступить вообще ни в какие отношения. Ситуационисты не создали ни одной ситуации! А ситуационисты, не создавшие ни одной ситуации, подобны гомосексуалистам, не способным потрахаться. По сути, за исключением Вьене, который был мазохистом, никто из этих джентльменов не смог бы даже вбить в стену гвоздь.

Исходя из того, что общество основано на коммуникации и только на ней, спектакль общества – это спектакль коммуникации. Однако этот спектакль вовсе не является причиной разобщённости коммуникации. Коммуникация не «отступает в область репрезентации», как утверждает Дебор в первом тезисе своей книги. Как раз наоборот, именно потому, что коммуникация разобщена, она представляет собой спектакль для раба. Спектакль общества – это не разобщённость коммуникации, но спектакль разобщённой коммуникации. Мы имеем дело с книгой, написанной на основе ложных посылок.

Поэтому либо так называемый феномен спектакля, каким он представлен в книге Дебора, лишён всякого смысла, а значит, вводит нас в заблуждение, либо речь идёт о спектакле, олицетворяемом телевидением, рекламой, радио, газетами, журналами, кино, театром, цирком или, говоря вообще, всем тем, что сегодня мы называем средствами массовой информации, и в таком случае он не представляет вообще никакого интереса. Когда Дебор помпезно заявляет, что «всё, что ранее было объектом непосредственного переживания, теперь отступает в область репрезентации», этот хрен попросту хочет сказать, что мы видим перед собой плакаты с обнажёнными дамочками, рекламирующими сигареты, но формулирует это так, что создаётся впечатление, будто он сообщает невероятно глубокую мысль. Он прибегает к облагороженному языку для выражения банальных идей. Это общество является обществом спектакля не в большей степени, чем Рим был обществом цирка, несмотря даже на то, что император, будучи в хорошем настроении, мог принести на алтарь 50 000 пар гладиаторов за какие-нибудь три дня. Ещё раз: средства массовой информации являются не причиной рабства, а одним из его следствий. Как и в случае с Понтием Пилатом, представляющим римское государство и отдавшим Иисуса на откуп евреям, современное демократическое государство отдаёт Попю[2] на откуп коммерции, связав его по рукам и ногам. Здесь обнажается сущность селиновского антисемитизма, который, признаться, я недооценивал. Антисемитизм Селина более фундаментален, чем я думал. Он служит широкой метафорой того, как бородатые социал-демократы отдают народец в лапы коммерции. Селин черпает в своём антисемитизме вдохновение и является антисемитом постольку, поскольку находится во власти вдохновения. Селиновский антисемитизм неотделим от его гения. Здесь мне следовало бы пройтись по вымученной риторике профессора Анри Годара в его «Скандальном Селине»[3]. Эпос Селина сводится к тому, что его Попю отдают в лапы коммерции.

Дебор является шарлатаном не потому, что он дерзал и потерпел крах, а по причине его самодовольства. Впрочем, самодовольство – это ещё слабо сказано. Чванство характеризует его куда лучше. Шарлатаны неисправимы. Как и все рабы, Дебор был захвачен спектаклем общества. Однако он попросту желал занять в этом обществе тёплое местечко. Он его получил, и даже с избытком, как если бы останки мучимого сушняком страдальца прибило к датскому побережью угасающими волнами Гольфстрима: «Вода! Повсюду вода!»[4] Он оставался позёром даже на смертном одре, как видно из его письма, адресованного законченной суке Корнанд[5] (которая попалась мне на страницах Actuel[6] в компании государева мужа Миттерана): «Я имею в виду нечто прямо противоположной какой-нибудь болезни, которую можно подхватить, совершив один лишь неосторожный поступок, – сообщает он, – Напротив, в данном случае потребуется отдать целую жизнь упорной непримиримости». Видите мою прекрасную болезнь? Как мило. Это вам не какие-нибудь педики, подхватившие СПИД, потому что потрахались без резинки. Какая пошлость. И сколько тщеславия! Скамеечка для ног, полиневрит – готовый антураж. По признанию самого Дебора, он посвятил свою жизнь тому, чтобы внушать умиление. Однако экстремальному мыслителю (мыслителю, прыгающему с моста, обвязав себя канатом) необходимо оказаться в разделе некрологов Libération вместе с Лулу Гасте[7], автором незабываемого шлягера «Мой домик в Шампо». Милее некуда.

Экстремальный мыслитель, столь привязанный к своему извращённому образу жизни и кругу, отдал себя на растерзание хищной стае читателей воспрянувшего Libération[8], обладателям дипломов о школьном образовании. Стыд вызывает не сам факт признания или, как ошибочно заключает М.-Э. Набэ, стремления к нему (разве не видно, сколь отчаянно ищет признания и сам М.-Э. Набэ?), а скорее тот факт, что признание это пришло со стороны такой вот породы людей и только этой породы, и это после всех наигранных выпадов в их адрес, как и в адрес трёх поколений подписчиков «Галлимар», госслужащих и всей политической сцены. Законченный пьяница разбавляет вино.

И пока математики продолжают биться над решением задачи трёх тел, сэр Ги Дебор претендует на то, что ему удалось вывести строгую теорию общества. К сожалению, эта строгая теория не находит никакого практического применения, если не считать её способности прививать интеллекту привычку к покорности. Таким образом, перед нами образчик строгого мышления, лишённого всякого практического смысла. Этого достаточно, чтобы утратить веру во всякую строгость. Подобные вещи наверняка привели бы в неистовство инженера Музиля – с его-то трепетом в отношении литературной строгости.

А кроме того, не забывайте – менять надлежит отнюдь не теорию, а само общество. Так что – почему бы и нет? – давайте это общество распустим, чтобы создать вместо него что-то новое!

Дебор не любил рассуждать о подобных вещах. Мы часто встречались на протяжении нескольких лет. Лишь один единственный раз я попытался обсудить с ним эти материи, но не прошло и десяти минут, как он прервал меня со словами: «Вы думаете, я имбецил?» Мне следовало бы об этом задуматься. Несмотря на все его претензии – а по сути, как раз благодаря им, – он был не способен вложить в термин «спектакля» какой-либо смысл, отличный от самого тривиального.

Так что не удивительно, что интеллектуальное холопство покорно (хотя и с некоторой усталостью) тяготеет к мысли, чуждой всякой мысли, – к той мысли, которую эта покорность и заслужила, ибо всякая мысль, достойная этого титула, производит на холопствующий интеллект то же действие, что чеснок и распятие – на вампира. Столь тривиальная трактовка спектакля безумно льстит холопствующим интеллектам, поскольку холопство их – без исключений – находит себе применение в там самом спектакле, окружая тем самым их деятельность ореолом незаслуженной важности. Они мечтают о том, чтобы казаться более опасными, чем они есть на самом деле. М.-Э. Набэ не в состоянии это понять, когда он пеняет им за то, что они плюют в кастрюлю с супом. Это от него ускользает, когда интеллектуальные холопы притворяются, что атакуют спектакль, тогда как на самом деле они лишь выставляют напоказ свои ничтожные жизни и привлекают к себе всеобщее внимание – а это, в общем-то, всё, что их по-настоящему заботит. И вот уже в выпуске Libération за 6 декабря 1994 года итальянец Фреччеро, бывший советник Берлускони и нынешний консультант Элькабаха[9], заявляет, что миром правят средства массовой информации. Вот она – его самая сокровенная мечта. Все сапожники мечтают о том, чтобы мир вращался вокруг кожи, металлургам повсюду мерещится сталь, а электрикам – электроника. Надо ли объяснять, что каждый отмеряет полдень по своим часам. «Сам пошёл! Итальянская жопа со своей “спектаклезацией товаров”!» В выпуске Le Monde за 3 декабря 1994 года Роже-Поль Друа[10] старается не отставать, рассуждая о «потреблении образов» и их «соблазнительной тирании». Ему так хотелось бы подчиняться одним только образам – ему, готовому подчиниться всему остальному. Рабы не потребляют образы. Как и все рабы и все роже-поли друа, они просто подчиняются. Над этим миром не властвуют соблазнительные образы, и не правят им средства массовой информации. Это становится предельно ясно, когда работник государственного телевидения с зарплатой в 15 000 долларов в месяц получает пинка под зад. Не сети телевещания правят миром, а деньги правят сетями телевещания. Если медийный спектакль воплощает в себе всё зло этого мира, то источником этого зла является интеллектуальное холопство. Оно наивно бахвалится своими свершениями, подобно тому, как Ницше кичился в Венеции: «Я один сотворил всё это зло! Ну как, вам понравилось?» Вдобавок, оно аргументирует в пользу того, что лишь ему одному по силам решить эту проблему, как можно увидеть на примере невероятного мудака и медиатрепла Режиса Дебре. Общество спектакля есть не что иное, как погремушка, с которой носятся всевозможные теле- и радиобалаболы. Эта погремушка изготовлена на заказ искусным ремесленником в очевидных целях. Общество спектакля суть клише из всех клише, сливки из сливок. Интеллектуальное холопство не способно мыслить, и именно это его характеризует. Однако, не удовлетворяясь одной лишь неспособностью мыслить, интеллектуальное холопство находит уместным информировать об этом факте широкую общественность. Даже мадам Леви[11] не удержалась от того, чтобы выступить по этому поводу в выпуске Le Monde за 19 апреля 1995 года: «Мы превратились в сверхчувствительные детекторы общества спектакля в наивысшем его проявлении». (Она старательно уходит от вопросов о том, что интересует нас по-настоящему: есть ли просвет между её ляжками – да или нет? Какого цвета её трусики? Что происходит, когда её детектор улавливает общество спектакля? Намокают ли её брючки из лайкры[12]?)

Средства массовой информации призваны заполнять пустоту – пустое пространство, оставшееся после разобщения коммуникации. По мере расширения этого пространства пустоты раздуваются и средства массовой информации. В той же степени, в какой схоласты открещивались от пустоты, не готово мириться с ней и современное общество. В пустоте можно расслышать собственные мысли. Отсюда и несомненно отупляющее воздействие СМИ. Не имея возможности прислушаться к собственным мыслям, люди начинают считать себя тупыми. Но вовсе не это делает их покорными. Рабов усмиряют не СМИ. Их преподносят этим самым СМИ в тарелочке с голубой каёмочкой. Причина рабства не в том, что рабы смотрят телевизор: они смотрят его как раз потому, что они – рабы. И такая природа телевидения объясняется тем, что оно предназначено для рабов, как и всё остальное в этом мире. Постыдно не смотреть телевизор, а быть рабом.

Единственной иллюзией в капиталистическом обществе является кажущаяся свобода его рабов. Единственный спектакль – тот, что внушает мысль о свободе рабства, а своей гипнотической силой он обязан бесконечному и бесцельному перемещению одинокой толпы. Эта свобода приходить и уходить необходима для того, чтобы внушить покорность перед зарплатным кнутом. Такая покорность была бы недостижима без этой свободы. Это именно то, чего хотели торгаши и что они получили по итогам всех своих разнообразных революций (habeas corpus). Свобода приходить и уходить – это единственная свобода, которой наслаждаются современные рабы: они свободны податься туда, куда им заблагорассудится. Но даже это является иллюзией, ибо, независимо от того, где они находятся, что они делают и куда направляются, они находятся в подчинении – по умолчанию. Однако потеряв из виду источник своего угнетения, они мнят себя свободными. Тут мы имеем дело с чем-то прямо противоположным спектаклю: рассматривая историю вплотную, мы не обнаруживаем в ней ровным счётом ничего. (Музиль)

Мир немоты

Этот мир характеризуется колоссальным накоплением спектаклей не в большей мере, чем Рим – колоссальным накоплением цирков или убитых гладиаторов. Этот мир кишит рабами. Наше общество – это общество немоты. Герман Брох[13] относил эту немоту к достоинствам. Не нужно погружаться так глубоко: речь идёт о самой обыкновенной немоте – немоте воинственно упрямой, – несмотря на всю непрекращающуюся трескотню на радио и телевидении. В действительности, Брох говорил об оглушительной немоте. Вся теле- и радиотрескотня предназначена для того, чтобы эту оглушительную немоту перекричать. Тишина опасна. Этот мир нуждается в шуме из соображений самосохранения. Интеллектуальному холопству платят за то, чтобы оно этот шум производило.

Было бы ошибкой полагать, как это делает М.-Э. Набэ, что причиной немоты является радио- и телеболтовня. Всё обстоит ровно наоборот. Телевидение и средства массовой информации порождены немотой. Как и все паразиты, СМИ нуждаются в благоприятной среде, в которой они могли бы развиваться. Немота служит им удобрением, а её история охватывает уже два столетия (Брох писал в 1930-е годы). Медийные словоблуды могут совершенствоваться в своём ремесле только благодаря двухсотлетнему царству немоты. Однако стоило бы немоте прекратиться хотя бы на мгновение, как это случилось в 1968 году, все эти словоблуды погрузились бы в абсолютную тишину. В чём же причина немоты? В этом мире «подлинным обществом являются деньги» (Маркс, 1857).

И в той же мере, в какой римский цирк способствовал вырождению плебса (подлых сословий), а заодно и господ, телевидение способствует вырождению современных рабов и их хозяев. Исследование телевидения может сообщить полезную информацию касательно динамики вырождения современных рабов, но не более того. На основе этой информации невозможно сформулировать полноценную критику общества. А одни лишь претензии по поводу того, что вы якобы способны описать общество, опираясь на концепцию спектакля, отождествляемого с телевидением, говорят о вашем стремлении распространять ложь с намерением затушевать подлинную природу этого общества. Чтобы это понять, достаточно лишь задаться вопросом, кто использует этот термин. С каких это пор интеллектуальное холопство считается источником истины? Или, если угодно, всё, что транслирует интеллектуальное холопство, является ложью по умолчанию. Используя термин спектакля, как если бы речь шла о чём-то самоочевидном и не нуждающемся в пояснениях, М.-Э. Набэ вовлекается в этот процесс запудривания мозгов. Несмотря на все его отговорки и нападки, он – подхалим и жертва Дебора. Постулируя существование общества спектакля, он выступает с оправданием деборовской лжи.

Собственно говоря, спектакль в его обыденном смысле меня нисколько не волнует. Да и кого вообще он может волновать? Я не смотрю телевизор и не читаю газет. Я не читаю убогие книги, написанные имбецилами. Я получаю наслаждение, оскорбляя господина Леви. И всё же никто не в силах преодолеть упрямую немоту этого мира, включая даже самых богатых и влиятельных людей.

Кое-что я понимал об этом мире ещё в 1958 году, в эпоху, когда телевидение делало только первые шаги, а до того, как ситуационисты ввели в оборот термин «товарного спектакля» (1962), оставалось ещё несколько лет. Я не вижу, чтобы с тех пор что-то изменилось, если не считать развития телевидения, а этот феномен не представляет особого интереса. Да что там, и сам Дебор, говоря о кинематографе, привычно называл его «этой скромной индустрией». Что является новшеством нашей эпохи, так это то, что количество синих воротничков заметно уменьшилось на фоне колоссального роста численности офисных рабов (породы исключительно презренной, клиентуры д-ра Фрейда). А вместе с тем ширится и упрямая немота этого мира. Ещё в преддверии 1930-х годов Музиль и Брох подробно задокументировали отношения между миром коммерции и немотой. Немоте свойственно более всего поражать общества, преимущественно состоящие из клерков, нежели общества, в которых преобладают синие воротнички – не зря про этих последних говорили, что они громче всего «кричат о своих правах». Офисных служащих следует отнести к исключительно мерзкой породе рабов. Как всем нам прекрасно известно, по ночам они перевоплощаются в жуков, а проснувшись поутру, они первым делом пытаются сообразить, как им попасть обратно в контору. Судя по всему, эту проблему в самое ближайшее время удастся решить, и жукам будет предоставлена возможность работать из дома дни напролёт. Интернет поистине является информационным автобаном, позволяющим, собственно, прозябать в дорожных пробках, не вставая с дивана. Протоколы асинхронной передачи данных и оптоволокно ровным счётом ничего не изменят. Пробки никуда не деваются, безотносительно увеличения протяжённости и ширины дорожного полотна. Бесполезно надеяться, что телекоммуникация когда-либо сможет заменить коммуникацию.

Если брать шире, я считаю, что на протяжении последних двух столетий этот мир оставался полностью обездвиженным. В своём удивительном литературном словаре Жан-Эдерн Алье[14] сообщает, что этот мир был создан Бальзаком, который тем самым является Богом. Что и говорить, со времён Бальзака ничего не изменилось, за исключением того факта, что во Франции борьба за политическую власть утратила всякий смысл ещё с момента падения Наполеона III, учитывая, что власть эта определённо подчинена бизнесу, если вообще не находится буквально в его руках (выходит, у бизнеса имеются руки, и надо полагать, руки эти – невидимые!). Мысль о том, что ремесленное мастерство ушло в прошлое и теперь нам остаётся довольствоваться лишь товарами, высказал вовсе не Бодрийяр. Эти слова прозвучали в 1840 году из уст Бальзака.

В течение последних двух веков рабы более-менее покорно разбрелись по своим фабрикам и конторам, и загоняли их туда отнюдь не СМИ или телевидение. Особенность нашей эпохи заключается в том, что теперь рабы моторизованы. А журналисты, презираемые Бальзаком, неотличимы от нынешних. Он отметил даже их пристрастие к каламбурам. Сегодня кроме каламбуров у них нет ничего. Блестящая парижская жизнь 1840-х осталась в прошлом. С тех пор распространилась немота.

И подобно тому, как цирк развлекал праздных плебеев, сегодняшние автомобили и телевизоры ежедневно скрашивают досуг неимущих рабов в течение тех шести часов, что ошибочно именуются свободным временем. Очень может быть, что телевидение оказывает на рабов не такое уж пагубное воздействие: оно заменяет местечковую форму вырождения на универсальную, так что современные рабы, проживающие, скажем, в Шаранте находятся на той же ступени вырождения, что и жители какого-нибудь Техаса. Прогресс налицо. Если в чём-то Гегель был прав, так это в том, что даже когда речь идёт об универсальном, прогресс затрагивает лишь тёмную его сторону, и в этом смысле оно не отличается от всего остального.

Уму непостижимо, сколь многих вещей не существует

Как я уже говорил, отнюдь не всегда на интеллект была возложена функция предписывать, что должно быть, – некогда ему было достаточно объяснять то, что есть. Однако теперь я начинаю осознавать, что даже столь ограниченное требование было чрезмерно самонадеянным. Интеллект призван указывать не на то, что есть, а на то, чего нет. А это – задача поистине колоссальная, учитывая, сколь необъятное множество вещей не существуют, что не мешает им быть предметом постоянных споров, не утихающих, даже на фоне всепоглощающей немоты, ни на день. К их числу мы можем отнести «население», «социум», «всех животных» и «экономику». Социум и все животные являются математическими абстракциями. А экономика не относится даже к последним и является словом, лишённым всякого смысла. Дебор недвусмысленно заявлял о том, что его работа представляет собой критику экономики. Однако учитывая, что он задался целью критиковать нечто не существующее, едва ли стоит удивляться тому, что не существующей оказывается и вся его критика. И это ещё далеко не самое худшее, что можно сказать о его работе. Общество спектакля существует не в большей степени, чем экономика, а критика общества спектакля столь же невозможна, как и критика экономики. Я уже писал о том, что критикой флогистики можно считать открытие кислорода и напалма. Как любил повторять Энгельс, доказательством пудинга является процесс его поедания.

Как сообщает Маркс в знаменитом фрагменте из “Grundrisse”, на первый взгляд может показаться, что изучение реальности следует начинать с исследования социума, так как создаётся впечатление, что социум является непосредственной данностью, с которой исследователь сталкивается в первую очередь. Однако, пишет Маркс, в действительности всё совершенно не так. Социум не существует, а если и существует, то лишь в качестве математической абстракции. Мы можем поддаться соблазну и попытаться всё упростить, заявив, что «социум» – это множество всех жителей города, региона или страны. Однако множество жителей – это всё та же математическая абстракция, существующая лишь в сознании. Это всего лишь идея, и если подобное множество и имеет право на существование, то лишь в качестве идеи. Тем не менее, что-то и впрямь существует – прежде всего, город как таковой, – но уж точно не социум или совокупность жителей.

Соответственно и о существовании «всех животных» можно рассуждать лишь в абстрактных терминах. И хотя утверждение о существовании животных будет вполне справедливым, этого нельзя сказать о «всех животных». Речь идёт не о том, что такая идея, как «все животные», является бессмысленной лишь потому, что это – идея. Когда Гитлер и Гиммлер заявили, что всех евреев надо отправить в газовые камеры, тот факт, что «все евреи» не существуют, не помешал тому, чтобы отправить «евреев» в газовые камеры. Этот пример иллюстрирует ужасающую силу абстракций. В качестве противоположного примера можно привести Альпы, существование которых был вынужден признать даже Гегель, или, по крайней мере, так о нём говорят. Однако не считая периодических похорон под снежными лавинами, которые они устраивают незадачливым балбесам на лыжах, Альпы совершенно безвредны. Как правило, идеи обладают тёмной силой – возможно, в этой связи было бы уместно вспомнить знаменитое «отрицание», о котором постоянно рассуждает Гегель. Добрые сограждане Сократа всё поняли правильно. Вот почему всякая мысль, достойная так называться, является тёмной (злой, негативной), а такое выражение, как «тёмная мысль», граничит с плеоназмом, тогда как выражение «светлая мысль» – это явный оксюморон.

Сдаётся, что посреди всей этой оргии несуществующих вещей мы могли бы найти утешение, приведя в пример какую-нибудь вещь, которая, хотя и не существует, может иметь имя собственное. И если социум не существует, то этого не скажешь о нации. Она проявляет себя в каждом из нас в каждое мгновение нашего бытия, независимо от того, осознаём мы это или нет. И с тем же успехом она заявляет о себе во всевозможных реалити-шоу, когда какой-нибудь чистокровный француз – обычно из тех, кто имеет отношение к «охоте и рыбалке», – разыгрывает перед телекамерами умеренно героический эпизод из своей жизни. И хотя ни о каком сражении при Вальми[15] речи здесь не идёт, дух нации угадывается безошибочно. Столь же безошибочно – и трагично – угадывается он в пресловутых американских ситкомах, вроде «Семейки Джо Блоу». В этом отношении Маркс явно уступает Гегелю: народный дух является непосредственной данностью – Volksgeist обнаруживает себя даже в американском ситкоме.

Из истории математики мы знаем о сложных проблемах, сопряжённых с теорией множеств. Чего стоит тот факт, что Кантор, погрузившийся в эти проблемы, тронулся умом, заложив основы для сформулированной впоследствии курьёзной теоремы Гёделя, который тоже сошёл с ума. (Гёдель, подобно Говарду Хьюзу, отказывался принимать пищу из опасений, что его смогут отравить. Что же касается Тьюринга, решайте сами: либо его прикончили английские спецслужбы, либо он сам наложил на себя руки, либо он по оплошности отравился цианидом.) На протяжении всей своей истории классическая рациональность стремилась избавиться от наблюдателя. Однако о его необходимости неустанно и упорно твердит опыт. В каком-то смысле опыт сопротивляется попыткам «окончательного решения» проблемы наблюдателя. НА-БЛЮ-ДА-тель: наблюдатель с огромных хуем на блюде. Многие хотели бы с наблюдателем покончить. (Разве литературный идеал не сводится к необходимости бесстрастного наблюдения?) Разве не был Пруст принцем среди всех наблюдателей? Теорема Гёделя, как и квантовая механика, накладывает запрет на попытки избавиться от наблюдателя. Как показал Гёдель, в том, что касается арифметики, можно и даже нужно постоянно исходить из желательности и даже необходимости того, чтобы наблюдатель формулировал новые аксиомы, дабы можно было продвинуться в доказательстве теоремы, иным образом не доказуемой. Арифметика не полна, она нуждается в наблюдателе. Выходит, арифметика является экспериментальной наукой! Заповедь Нильса Бора: «Да не посмеешь ты спекулировать об атомном мире в себе, ибо в классических терминах надлежит описывать лишь реальность». Не существует такой вещи, как квантовая концепция, как и не существует никакого квантового объекта. В классических терминах? Они, в общем-то, не сильно отличаются от тех, что звучат в телешоу вроде «Угадай цену» или «Поле чудес», – повседневные термины, которые у всех на устах, термины для того, что подвластно репрезентации. Каждый раз, когда я смотрю эти телевикторины, я слышу, как люди произносят слова вроде «волн» и «частиц», а ведь это – всё те же классические термины.

Одна из причин моего энтузиазма в связи с открытием мной ситуационистов в 1966 году заключалась в том, что они, как мне казалось, отдают предпочтение точке зрения наблюдателя. Увы, по мере того, как разворачивалась их история, я понимал, что это было иллюзией и что они, подобно натуралистам XVIII века, не выносили пустоту. Мышление и впрямь является активностью, осуществляемой тем, что не существует, внутри чего-то существующего. Что и говорить, природа XX века претерпела глубокие изменения, начиная с океана Дирака (о, всё тот же старина-океан), – наша эпоха отдаёт предпочтение квантовым флуктуациям.

Омерзительная тяжесть душ[16]

Если спектакль существует, то лишь как спектакль омерзительной тяжести в лице сопливого камамбера[17], сморщенного вашрена[18] и залупного интеллекта[19]. И так же, как одна ласточка не делает весну, интеллектуальная шалава не является сигналом о катастрофе. Спектакль представляет собой лишь спектакль идиотов, о нём разглагольствующих. Всё это – чистая демагогия, но даже с такой оговоркой наше общество не является обществом демагогии. Соответственно, многочисленность интеллектуальных шалав не говорит о том, что это общество является обществом интеллектуальных шалав. Надо полагать, в эпоху Бальзака интеллектуальных шалав было не меньше. Во время посещения собрания Institut[20] Стендаль отметил, что Коши, этот блестящий математик, был полным идиотом! Это буквальный перевод слов, произнесённых им по-английски. Он не осмелился высказать это со всей прямотой на родном языке.

Со второй половины 1970-х годов омерзительная тяжесть на нас не обрушивалась. Весь мир желает идти вперёд, а тех, кто упирается в колоссальную стену, преграждающую путь к реальной жизни, переполняет энтузиазм от осознания того, сколь массивна эта стена и сколь невообразимо паскудны дозорные, её охраняющие.

Массивность этой стены свидетельствует о торжественном великолепии того, что стоит на кону. Когда Пармантье захотел отвадить парижан от набегов на свои картофельные грядки, он выставил дозоры по периметру своего огорода в Монсо, но дежурили они только в дневное время. Парижане быстро смекнули что к чему и научились красть картофель с наступлением ночи. Ещё одна причина моего энтузиазма по поводу ситуационистов заключалась в том, что, по их утверждению, никто, включая полицию, не имел представления о том, как живут люди, и не следует питать иллюзии относительно того, на что они способны или чего желают. Каждый человек уникален, за исключением того факта, что люди об этом не знают или не желают знать. С другой стороны, люди прекрасно понимают, чем живут дозорные на стене и что им нужно. А если не понимают, то им следовало бы это понять. Если слово «спектакль» вообще имеет какой-то смысл, отличный от тривиального, то есть если мы не отождествляем спектакль с телевидением или СМИ, реальность заключается в том, что именно эта пресловутая омерзительная тяжесть и представляет собой чистый спектакль. Впрочем, термин «спектакль» совершенно избыточен, когда вполне можно обойтись таким словом, как «пропаганда». Жирдяй на сцене, страдающий от газов, вызванных чрезмерным потреблением кукурузы, с чудовищно раздутым животом по причине болезненного пристрастия к щедрым порциям конфи из утки в сопровождении картофеля, обжаренного в гусином жире, и полутора бутылок мадиранского вдогонку, – это явно не Гамлет, и всё же каждый видит в нём Гамлета. Вот он – спектакль. Во время просмотра «Угадай цену» или «Поля чудес» любой без труда догадается, что разыгрываемая в этих шоу трагедия неотличима от той, что показана в «Персах» Эсхила: трагедия в лагере проигравших.

По словам М.-Э. Набэ, в 1900 году любой анархист мог не задумываясь объяснить, почему священник является сучьим отродьем, а в 1936 году любой обездоленный мог без запинки перечислить те способы, какими капитализм оставил его без гроша. И что с того? Какой прок всем им был бы от этого? Я же, напротив, считаю, что их рассуждения были ошибочными. Как можно сокрушить подлинную мысль? Как можно отменить сам факт существования атомной бомбы, а главное – факт её взрыва, после того как уравнение Шрёдингера было не только записано, но и решено? Этот мир жаден до мысли; распространение мысли никогда не встречало препятствий и не встретит их впредь. Единственным препятствием является сам факт её существования. И коль скоро она берёт на себя труд существовать, обо всём остальном можно не беспокоиться. Сегодняшний раб не понимает того, что он – раб, или старается этого не понимать, или, может быть, понимает, но просто молчит. Сегодня те, кто страдают, не понимают того, что страдают. Превосходно, вот это – настоящий прогресс! По крайней мере, они не проталкивают программу, слепленную из серии ложных посылок, идиотизм и убогость которых не вызывают никаких сомнений. Великое многонациональное восстание 1968 года вспыхнуло в абсолютной тишине, сотканной из ложных предпосылок. В конечном счёте, когда речь идёт о лучшем из возможных миров, всё, что ни случается, – к лучшему. Контрнаступление сводилось лишь к тому, чтобы противопоставить этому бунту изобилие ложных протестов: плотины, педики, нефтяной кризис, безработица, СПИД, студенты и их будущее, иммигранты и кинорежиссёры.

Тот факт, что кто-то вроде меня отказывается игнорировать существование Бернара-Анри Леви, является скандалом[21]. Леви попросту должен отвечать за свои слова, и это меньшее, на что можно было бы рассчитывать.

М.-Э. Набэ упрекал Дебора в том, что тот не выступал по телевидению. Но что сказал бы Дебор, что он мог бы вообще сказать, если на то, чтобы выразить себя, в его распоряжении было всё время этого мира? Мне понятно, почему Дебор не осмеливался появиться на телевидении, – ему попросту нечего было сказать. Потому что когда человеку есть, что сказать, ему нет нужды заявлять это с телеэкранов. И что же услышали мы от М.-Э. Набэ, когда он прорвался в телеэфир? «Леон Блуа, Леон Блуа»[22]. Лично я по-прежнему предпочитаю слышать голос Клоделя, кричащего сквозь туман: «Верлен!»[23]

В романах всегда говорится о невозможности идиллии («In Arcadia ego» – и в Аркадии не укрыться от смерти)[24].

Коммуникация покинула жизнь, и та стала обыденностью.

Рабство приводит к немоте. Раб – это тот, кто не имеет голоса.

Не-мир беспечности[25]:
Беспечны только интеллектуальные шалавы. Существует только спектакль беспечности. Нет ничего серьёзнее коммерции, увы. В противоположность тому, что говорят презренные заговорщики из клики Леви, нет никого серьёзнее бизнесмена, которого Леви причисляет к учёному сословию. Вот почему его коллеги испытывают к нему такое презрение.

Не-мир эфемерности[26]:
Современное рабство длится уже два столетия, и всё говорит о том, что так будет и впредь. Существует лишь спектакль эфемерности. Эфемерна лишь удовлетворённость раба – хотя это слишком сильное слово – она скрытна, как американский стелс-бомбардировщик.

Примечания:

Зубастая полка, 2020