Зубастая полка
Наши переводы

Обратный отсчёт

Фрагменты эссе Амитава Гоша «Countdown» (1998).

Ледник

На следующий день мы полетели в Лех, административный центр в Ладакхе, самой северной области Индии. Если смотреть по карте, Ладакх расположен всего в нескольких сотнях миль от Кашмирской долины, однако в действительности это отдельный мир, нишевая цивилизация – заброшенный аванпост культуры тибетского буддизма, процветающей в обстановке даже ещё более экстремальной, чем Тибет, – в том, что касается климата, высоты и топографии.

Лех расположен на высоте свыше трёх с половиной тысяч метров. После приземления нам раздали таблетки от горной болезни и предупредили о возможности краткосрочной потери памяти. В полдень, на пути к леднику Сиачен, мы описывали зигзаги, взбираясь на перевал Кхардунг на высоте пяти с половиной тысяч метров. Надпись краской на дорожном знаке гласила, что мы находимся на самой высокой автомобильной дороге в мире. Перед нами расстилался массив Каракорума: к этой горной системе принадлежит К2, гора Годуин-Остен, вторая по высоте вершина мира.

Безжизненный лунный ландшафт под искрящейся синевой неба и слепящим солнцем. Огромные пласты заледенелой породы вздымаются над узкими долинами: неземные оттенки розового, лавандово-лиловый планетарных колец и неведомых лун. Горы увенчаны острыми пирамидальными вершинами, с гребнями, выточенными, будто острые лезвия. Склоны усыпаны растолчённой породой, словно эти камни выпали в виде дождя, ливнями гравия. В глубине долин, вдоль змеевидных потоков, растут деревья – шепчущие листья и серебристая кора. Тут и там на песчаных косах, теряясь в необъятности здешних ландшафтов, разбросаны аккуратные крошечные монастыри и деревни в окружении спускающихся веером зелёных террас.

Пожалуй, за исключением приполярных областей на земле нет ландшафта столь же негостеприимного и неуступчивого людским амбициям, чем регион, окружающий Каракорум. Здесь нет пограничных столбов. Через Кашмир проходит Линия контроля, де-факто выполняющая роль границы. Эта линия, проведённая по взаимному соглашению сторон, обрывается в здешних местах, заканчиваясь у наблюдательного поста под названием NJ 9842.

Линия контроля – детище первой войны между Индией и Пакистаном. В 1948 году обе страны пришли по поводу неё к соглашению. В то время ни Индия, ни Пакистан не задумывались о том, что эту полосу можно продлить в высокогорные районы Каракорума. «Никто и представить себе не мог, – сообщил мне в Лахоре один пакистанский академик, – что кому-то взбредёт в голову заявлять свои права на эту вечную мерзлоту».

Однако как раз по причине неприступности здешнего ландшафта такие претензии, в конечном счёте, и прозвучали. В конце 1970-х и начале 1980-х годов в этом регионе побывало несколько международных альпинистских экспедиций. Они добирались сюда через Пакистан и использовали территории, контролируемые Пакистаном, в качестве перевалочных баз. В Индии всё это вызвало подозрения. Выяснилось, что в США печатались карты, на которых этот регион был расчерчен приграничными линиями, намекая на существование фиксированных границ там, где их не было и в помине. Начались разговоры о «картографической агрессии».

Именно эти условные линии, нанесённые на карты, используемые, главным образом, альпинистами, в конце концов привели к тому, что ледник Сиачен превратился в поле сражения. Все практически единодушны в том, что ледник не имеет абсолютно никакого стратегического, военного или экономического значения. Это лишь гигантская, медленно сползающая масса спрессованного снега и льда, простирающаяся на семьдесят миль в длину и достигающая в толщину свыше одной мили.

В 1983 году, дабы заявить о своих территориальных амбициях, индийская армия запустила масштабную операцию по переброске воздушного десанта и обустроила несколько военных баз по всей длине ледника. В ответ Пакистан развернул свою цепочку аванпостов, параллельную индийской. У сторон не было никакого соглашения касательно расположения баз: единственным критерием было то, кто раньше успел втиснуть свою базу в ту или иную локацию.

С тех пор прошло уже пятнадцать лет, и каждый день армии Индии и Пакистана открывают артиллерийский огонь по позициям друг друга, расположенным на высоте от трёх до шести километров.

Мы прибыли с визитом в тускло освещённое помещение госпиталя. Внутри находилось что-то около дюжины человек. Никто из них не пострадал от «вражеского огня»: их главным противником была сама эта местность. Все они по большей части выросли на равнинах: при нормальном ходе событий снег вообще никак не отразился бы на их жизни. Они не были добровольцами: для службы на леднике из числа добровольцев отбирали только офицеров. Кому-то шёл ещё третий десяток, но большинство из них были старше – далеко за тридцать или даже чуть больше сорока: люди семейные, и можно не сомневаться, что их тела понемногу начали замедляться даже ещё до того, как их сюда перебросили. Они беззвучно глядели на нас, а мы – на них, пытаясь подыскать какую-нибудь ободряющую фразу. У одного из них в глазах стояли слёзы.

На некоторых аванпостах, разбросанных по леднику, температура иногда опускается до минус 40 – 50 градусов по Цельсию. На этих высотах поднимается очень сильный ветер. Солдаты живут в палатках, разбитых либо на поверхности ледника, либо на выступах скальной породы. Времени на стрельбу по неприятелю тратится очень мало. По большей части они ютятся в своих палатках. Обогреваются с помощью маленьких керосиновых печек. Огонь в них поддерживается круглосуточно. Горящий керосин образует специфическую липкую сажу с очень неприятным запахом. Со временем эта сажа пропитывает солдатскую форму, волосы, проникает в глаза и ноздри. Когда, отбыв положенный трёхмесячный срок, они возвращаются обратно в лагерь, все они покрыты чёрной копотью.

Базы на леднике снабжаются преимущественно вертолётами. Для этих целей используют «Гепарды», легкомоторные вертолёты, построенные по тому же проекту, что и французские «Жаворонки». Индийские «Гепарды» производятся уже около тридцати лет. На леднике их нередко эксплуатируют за пределами возможностей. В «Гепарде» предусмотрена команда из двух пилотов, а это значит, что некоторые вылеты ограничиваются транспортировкой груза, вес которого не превышает двадцати пяти килограммов – как раз одна канистра керосина. Из-за сильных ветров и плохой погоды количество вылетов крайне ограничено. В хорошую погоду вертолёты часто подвергаются обстрелу.

В высокогорной части ледника солдаты полностью зависят от вертолётов. Иногда, сообщил мне один генерал-майор, люди зацикливаются на вертушках и начинают возносить им молитвы. Это лишь одна из форм помешательства, которому подвержены те, кто несёт службу на леднике.

Проблема со снабжением стоит особенно остро с индийской стороны ледника, где военные аванпосты от главных баз отделяют обширные и труднопроходимые пространства. Полётное время слишком дорого, чтобы тратить его на переброску людей между базами. Солдаты совершают пешие броски по леднику, порой навьюченные даже больше, чем шерпы, сопровождающие экспедиции в Гималаях. Из-за того, что поверхность ледника находится в постоянном движении, каждый отряд вынужден прокладывать свой маршрут самостоятельно. Расщелины открываются и закрываются в течение буквально нескольких часов. Бросок до некоторых аванпостов может занимать двадцать три дня.

– Мы закладываем дополнительные потери в десять человек на батальон, – сообщил мне один офицер. На леднике сравнительно небольшое количество потерь в живой силе обусловлено неприятельским огнём: окружающая среда причиняет обеим сторонам больше ущерба, чем оружие. По оценкам, ежегодно около 1000 индийских солдат получают увечья на леднике – это количество примерно эквивалентно одному пехотному батальону.

Стоимость обмундирования каждого индийского солдата на леднике оценивается в 60 000 рупий – примерно в 11 раз больше того, что средний индиец зарабатывает за год. По подсчётам экспертов, каждая лепёшка, съеденная пакистанским солдатом на леднике Сиачен, обходится около 450 рупий (что примерно равняется средней заработной плате в стране).

По словам одного старшего офицера, ледник Сиачен обходится Индии примерно в 20 миллионов долларов США ежедневно: за год набегает порядка одного миллиарда – почти одна десятая всего военного бюджета страны. Пакистан несёт гораздо меньшие затраты, но и они весьма значительны. Общая стоимость конфликта на Сиачене, судя по всему, составляет величину того же порядка, что и затраты на ядерные программы Индии и Пакистана вместе взятые. Если бы деньги, потраченные на леднике, можно было поделить поровну между всеми жителями Индии и Пакистана, каждая семья в обеих странах могла бы приобрести новую духовку или велосипед.

В 1992 году появились признаки того, что обе стороны пришли к соглашению об одновременном выводе войск с Сиачена. Сообщалось, что инициатором соглашения была Индия. Вот что услышали дипломаты, работавшие над соглашением, от высокопоставленных политиков: «Уход с Сиачена будет плохо смотреться в год выборов». Выборы прошли, а солдаты так и остались сидеть на своих базах.

Мы провели ночь на базе, расположенной вблизи от ледника. Вечером, в столовой, я обратился к группе младших офицеров с вопросом:

– Считаете ли вы, что этот ледник нужен любой из сторон?

Один из офицеров в ответ рассмеялся:

– Знаете, однажды, карабкаясь по льду, я задал себе тот же вопрос».

Другой офицер поспешил добавить:

– Но в любом случае мы должны тут остаться.

– Ради чего?

– Национальный престиж: здесь встречаются Индия, Пакистан и Китай. Нам нужно держаться за это место любой ценой.

Мне показалось интересным, что индийские солдаты всегда отзывались о своих пакистанских противниках с уважением и некоторой отстранённостью. Обычно, когда речь шла о неприятеле, они использовали обобщённое местоимение «он»; иногда они использовали слово «душман», то есть «враг». Я ни разу не слышал, чтобы кто-либо из солдат произнёс в их адрес что-нибудь оскорбительное.

– Большинство из нас родом с севера Индии, – заявил старший офицер со свойственной ему прямотой. – Если позволите, у нас больше общего с пакистанцами, чем с индийцами с юга или бенгальцами.

Однажды утром я следовал в «Гепарде» за Фернандесом, пролетая над предгорьями, окружающими ледник. Было облачно, и размытые бриллиантовые отблески скалистых отрогов придавали пейзажу сходство с акварельным рисунком. Этот ландшафт поражал своим великолепием, и ничего подобного мне не приходилось наблюдать никогда.

Мы снизились и сделали полукруг над расчерченным песчаными косами руслом реки, пытаясь найти удобный заход к расположенной на леднике базе. Пилот сообщил, что люди на базе с нетерпением ждали Фернандеса. До него ни одному Министру обороны не приходило в голову заявиться сюда с визитом.

Однако приземлиться нам не довелось. Слишком плотные облака. Мы направились к чёрной, испещрённой моренами горловине ледника. Под навесом ангара нас ожидала устроенная в честь Фернандеса бурра кхана – что-то вроде банкета. Фернандес вышел из-за офицерского стола и начал обслуживать нижестоящие чины, передавая тарелки из рук дежурных по кухне. Все были явно растроганы, включая и самого Фернандеса. Было ясно, что на этой должности – занятой добровольно, уже на закате карьеры – Фернандес обнаружил в себе что-то вроде призвания, может быть, напоминавшего ему о непростых временах и братской атмосфере, запомнившейся ему по семинарии или в годы борьбы в рядах тред-юнионистов.

Меня представили офицеру, который только что вернулся после трёхмесячного дежурства на леднике. Он с гордостью отзывался о своих подчинённых и перечислил все их достижения: потери в личном составе были сведены к минимуму, никто не тронулся рассудком, и они успешно обустроили несколько палаток и времянок.

Он приблизился вплотную ко мне:

– Когда я был на леднике, – сказал он, – я придумал, как мы можем выиграть эту войну.

он хотел, чтобы я сообщил его план Министру обороны. Поинтересовался, может ли он рассчитывать на меня.

– И в чём же заключается план?

Ядерный взрыв, объяснил он, внутри ледника, на глубине одной мили. Вся эта штука растает, и пакистанцев смоет бурным потоком, а заодно и с ледником будет покончено раз и навсегда:

– Мы могли бы сотворить настоящее чудо!

Он только что с ледника, поспешил я напомнить себе. Всего лишь ещё одна форма высокогорной болезни.

На следующий день, в самолёте Фернандеса, мы разговорились по поводу Пакистана.

– Солдаты с обеих сторон сражаются одинаково храбро, – сообщил он. – Мы не можем победить их, а они не могут победить нас. Быть может, с точки зрения военной мощи они и уступают Индии, но это компенсируется их мотивацией. Таковы реалии.

– Разве не могут обе стороны договориться о том, чтобы вывести войска с ледника? – спросил я. – Можно ли найти какое-нибудь решение?

– Неужели кого-нибудь по-настоящему заботит решение? – тихо ответил он. В его голосе прозвучала уже знакомая мне нотка отчаяния. – Не думаю, что кто-то заинтересован в поиске решений. Всё будет просто идти так же, как и сейчас.

Уже не в первый раз я задавался вопросом, почему Фернандес пошёл на этот риск и взял меня с собой. Вероятно, причина этого была в том, что он хотел, чтобы мир узнал о его отчаянии и о том, в чём была его причина, надеясь, быть может, что тем самым он сможет предотвратить то, чего он опасался больше всего.

Позже, в Пакистане, военный эксперт Ширин Мазари сообщила мне следующее:

– Касательно Сиачена в Пакистане преобладает такая точка зрения, что на этом фронте мы постепенно изматываем Индию. Так что пусть они так и сидят там, истекая кровью.

– Но ведь наверняка кровью истекает и Пакистан?

– Не так сильно, как Индия. Они теряют куда больше крови.

Эта метафора – столь удачная – въелась в моё подсознание: на ум приходили крестьянские вендетты и образы кровопускания, высасывающего людские жизни и ресурсы на леднике. Что может лучше передать сущность этого конфликта, чем образ двух отчаявшихся протагонистов, балансирующих на безжизненной вершине с ледорубами, вогнанными друг другу в глотки, когда каждый подпирает другого в ожидании того, что тот до смерти истечёт кровью.

Побывать на леднике Сиачен, значит понять, что где-то, в глубине общего коллективного бессознательного Индии и Пакистана, пытка неизбежной близости породила подобие инстинктивного влечения к смерти – импульс, всё более настойчиво пробивающий себе путь на поверхность.

Озеро

Слово «кризис» было у всех на устах. И в то же время оно неизменно звучало в уютных, хорошо меблированных гостиных, увешанных живописью, заставленных книгами, вазами и лампами – всеми обычными атрибутами размеренной жизни. При упоминании этого слова я привычно обращал свой взгляд за окно – словно пытаясь найти там какие-нибудь знаки, подтверждающие сказанное. Однако практически каждый раз моему взору открывалась уличная жизнь столь же размеренная, что и интерьеры домов, в которых мне доводилось находиться с визитом. Дорожное движение регулировалось ощутимо лучше, чем в Нью-Дели, и признаков бедности было тоже гораздо меньше; мостовые были чище, а воздух бесконечно более свеж. В повадках пешеходов и зевак не проглядывало никакой исступлённости – напротив, казалось, что они демонстрируют даже больше старорежимного достоинства, чем им полагалось иметь. Тогда в чём же выражался тот кризис, о котором все только и говорили, словно речь шла о катастрофе исторического масштаба? Меня уверяли, что он был буквально повсюду. За обеденными столами не утихали разговоры о том, как скоро талибы и подобные группы попытаются дорваться до власти. После десерта речь заходила о необходимости закупаться калашниковыми. Каждый ужин проходил в такой атмосфере, что казалось, что ветер, задиравший оборку скатерти, был предвестием приближающегося урагана.

Вскоре я осознал, что всё это время искал знамения не там, где следовало.

Метафора государства как архитектурного сооружения столь убедительна, что, рассуждая о кризисе, мы неизбежно представляем картины распада: внезапное обрушение, взрыв, чёрные облака, взмывающие в небо и затмевающие солнце обыденности. Этот образ вводит нас в заблуждение: вместо этого нам следовало бы представлять себе озеро, из которого уходит вода, – процесс, для которого характерна неспешность, неопределённость, туманность, неочевидность. В какие-то сезоны начинает казаться, что ход вещей обращается вспять; необъяснимым образом уровень воды поднимается, страх рассеивается, лишь чтобы сгуститься вновь, с ещё большей силой, когда вода снова уходит.

Дно пересохшего озера отнюдь не гладкое и отнюдь не мертво. Оно испещрено муравейниками, камнями и корнями деревьев; тут и там торчат островки и обнажаются скалы, возвышаясь над окружающим ландшафтом. Здесь мы имеем дело с весьма специфической экосистемой, и своим возникновением она обязана не апокалипсису или внезапному разрушению. По мере того как вода из озера понемногу убывает, приходит осознание того, что оно не будет сметено с лица земли, как в случае с наводнением; как раз наоборот, какие-то характерные черты, скрытые некогда под толщей воды, теперь обнажаются, демонстрируя свою неожиданную стойкость; другие обретают не свойственную им ранее остроту. К примеру, армии могут становиться более сильными, организованными и целеустремлёнными; островки, занятые богачами и бандитами, превращаются в крепости под защитой высоких стен и частных армий; некоторые формы добровольных организаций, религиозные группы и т.п. достигают неслыханного расцвета. Эти образования воспроизводят для своих целей услуги, которые некогда предоставляло государство: телефонную связь, полицейские функции, базовые медицинские услуги, систему образования, производство электроэнергии; быть может, даже подачу воды. Но что утрачивается навсегда, это та животворная составляющая, что когда-то служила объединяющим принципом для всех многочисленных обитателей озера. Но даже на изъеденном трещинами и обдуваемом всеми ветрами дне пересохшего озера что-то всегда уцелеет – под засохшей коркой остаются каверны, в которых сохраняется влага и, из года в год, продолжается жизнь, островки, где остались камыш и осока, а кое-где – низкорослый кустарник. Быть может, однажды – как знать? – этим немногим удастся снова привлечь в озеро воду. Едва ли кому-нибудь доведётся пройти этот путь в одиночестве, и Пакистан – отнюдь не единственная страна на субконтиненте, оказавшаяся на развилке.

Зубастая полка, 2020