Зубастая полка
Критические разборы

Краткое изложение тезисов Джеймса Скотта

На примере книги “Against the Grain”

Ну что ж, попробуем вкратце изложить главные тезисы, приводимые в этой небезынтересной книге.

Как явствует уже из названия книги, основной посыл её сводится к тому, что все известные нам древние государства на удивление сходны в том, что исторически своим появлением обязаны они, в общем, двум главным факторам: наличию централизованного сельского хозяйства, завязанного, как правило, на единственную монокультуру – и чаще всего это пшеница, рис или просо, – а вместе с тем и развитию такого института, как рабство (предшественник и аналог нынешнего «гражданства»).

Однако на страницах своей книги автор пытается оспорить главенство именно земледелия или перехода к осёдлому образу жизни как факторов, якобы неизбежно влекущих за собой возникновение централизованных государств (трактуемых, впрочем, достаточно вольно – как территориальные сущности, характеризуемые, прежде всего, наличием централизованного налогового аппарата и укреплённого стенами периметра). И действительно, мы узнаём, что первые аграрные протогосударства возникают в долинах Тигра и Евфрата спустя более чем тысячелетие после одомашнивания рогатого скота и злачных культур и перехода к осёдлости.

И здесь вырисовывается более сильный тезис: ранним ближневосточным поселениям можно поставить в заслугу тот факт, что они одними из первых одомашнили растения и животных. Городским же институциям Урука мы обязаны одомашниванием самих людей.

Обнаруживаются удивительные вещи: оказывается, что – за возможным исключением «паводковой агрикультуры» (примером которой может служить Древний Египет с его почвами, богатыми илом, наносимым регулярными разливами Нила) – возделывание земли и разведение скота были занятиями куда более трудоёмкими, нежели охота и собирательство, а следовательно, трудно представить, что охотники и собиратели избрали бы деятельность столь неблагодарную без внешнего принуждения. И верно: куда бы мы ни обратили свой взор в поисках следов ранних цивилизаций, сельское хозяйство и животноводство неизменно идут рука об руку с институтом рабства и принуждением к труду.

Блага цивилизации

Привычно ассоциируя цивилизацию с известным комфортом и уровнем жизни, с некоторым удивлением мы обнаруживаем, что – по крайней мере, в тех случаях, когда речь идёт о ранних государствах, – с точки зрения кочевника, цивилизация несёт с собой довольно сомнительные преимущества: начиная с инфекционных болезней (принято считать, что такие болезни, как оспа, свинка и дифтерия, имеют чисто «государственную» этиологию и человечеству ранее известны не были) и заканчивая невообразимо более скудной диетой по сравнению с той, к которой привыкли кочевники, привычно устраивавшие свои стоянки на пересечении сразу нескольких различных экологических зон: в реках они добывали рыбу и здесь же охотились на водоплавающих птиц, в лесах они собирали грибы, орехи и ягоды и находили обилие мелкой дичи, в степях можно было преследовать стада парнокопытных, а в болотах и на мелководье – полакомиться ракообразными, моллюсками, угрями, кореньями и так далее. Трудно представить, чтобы кто-то, будучи в здравом уме, предпочёл такому гастрономическому изобилию пресную диету из ячменной каши и пива, как это и было в протогосударствах Междуречья. Не говоря уже о перспективе монотонного и изматывающего труда, необходимого, чтобы под палками вырастить тот самый ячмень…

Голые цифры: по итогам раскопок на стоянке древнего человека, возраст которой насчитывал двадцать три тысячи лет, археологи установили, что диета здешних обитателей включала 20 видов крупных и мелких животных, 16 разновидностей птиц и 140 сортов фруктов, орехов, семян и зерновых, не считая растений, применяемых в медицине и ремёслах, например, для плетения корзин, изготовления силков и сооружения запруд. А в ходе раскопок в поселении Абу-Хурейра, в слое, относившемся к периоду охоты и собирательства, были обнаружены следы 192 различных растений, для 142 из которых удалось установить видовую принадлежность, причём 118 из них до сих пор известны современным кочевникам и активно ими используются.

Важно отметить, что городские поселения, причём достаточно богатые, существовали ещё за тысячу лет до появления первых государств, и поселения эти возникали в болотистой местности. В отличие от тех мест, где единственным способом обеспечить пропитание являлось плужное земледелие, болота не благоприятствовали образованию государств.

В качестве примера можно привести ранние египетские царства, возникавшие вверх по течению Нила в достаточном удалении от дельты реки, которая, несмотря на высокую плотность населения и обилие ресурсов (или как раз благодаря такому изобилию), никак не подходила для целей создания аграрного государства.

Более того, с точки зрения государства эти территории представлялись зоной враждебной и конкурентной. Как и обитатели болотистых равнин Месопотамии, жители дельты Нила не испытывали нужды в черепаховом мясе, рыбе, камышовых кореньях и ракообразных, так что у них едва ли возникала потребность утруждать себя земледелием, а потому и не подпали они под влияние династического Египта.

Что и говорить, люди, практикующие иные формы натурального хозяйства, зачастую воспринимались не просто как чужаки, а чуть ли не как представители другого вида, несмотря даже на оживлённую торговлю со своими соседями. Так, римляне определяли варваров, в первую очередь, по тому признаку, что те употребляли в пищу молочные продукты, тогда как сами римляне не знали сливочного масла.

Одомашнивание огня

Надо ли говорить, сколь важной вехой в истории человечества стало овладение огнём, его одомашнивание, причём важность этого события прослеживается сразу на нескольких уровнях:

1) Диета

С диетологической точки зрения, огонь для человека – это, можно сказать, продолжение пищеварительного тракта. Приготовление пищи на огне позволяет затрачивать куда меньше калорий на её жевание и переваривание (что в некотором смысле роднит нас с пауками, переваривающими свою добычу вовне, за пределами тела, и потребляющими её уже в «приготовленном виде»). Последствия генетических и физиологических изменений, вызванных полумиллионом лет такой диеты, трудно переоценить. Наш кишечник почти вдвое короче, чем у родственных нам приматов. Считается, что именно преимуществам такой диеты мы обязаны тем, что объём нашего мозга втрое превышает средний его объём у других млекопитающих.

2) Экология

Уже с древнейших времён люди активно видоизменяли окружающий ландшафт под свои нужды. Ограничимся лишь пересказом гипотезы, согласно которой Малый ледниковый период XIV–XIX веков был спровоцирован снижением концентрации CO2 в атмосфере после того, как вымерли все индейцы Америки, не обладавшие иммунитетом к оспе, привезённой в Новый свет европейцами, в результате чего сошла на нет и практика подсечно-огневого земледелия, активно практиковавшаяся здесь до появления белого человека, взгляду которого, по мере продвижения его вглубь фронтира, открывалась «первозданная» чистота невиданных им доселе «девственных» лесов.

Гастрономия или рабство

Как бы то ни было, переход к осёдлому образу жизни случился куда раньше, чем одомашнивание зерновых культур и скота, а последнее произошло задолго (с опережением в 4 000 лет!) до появления первейших формаций государственного типа. Очевидно, что наши предки отнюдь не стремились поскорее устроить неолитическую революцию или накинуть на себя государственническое ярмо.

Причём самые ранние долговременные поселения возникают в болотистых землях, а отнюдь не в засушливом климате, как считалось ранее. В том, что касается пропитания, поселения эти напрямую зависели от ресурсов, в изобилии доступных в болотистой местности, а вовсе не от зерновых культур, и не испытывали потребности в ирригации – по крайней мере, в её привычном смысле. Если у людей в то время и возникала необходимость формировать ландшафт под себя, то речь, скорее, шла о работах по осушению болот, нежели о затоплении полей и рытье каналов. Поэтому классический тезис о том, что древний Шумер представлял собой чудо организации, необходимой для координации масштабных ирригационных работ в столь засушливом климате, оказался полностью безосновательным. Вот вам и «История государства и права»:

Переход к осёдлости наиболее вероятен в тех регионах, где наблюдается изобилие и высокая концентрация ресурсов, расположенных ниже по пищевой цепочке.

Что до охотников, как и промысловиков вообще, то годовой запас животного белка добывается ими, по большей части, в течение какой-нибудь недели тяжёлого и интенсивного труда, когда, заманив стадо в заранее подготовленную засаду, они пытаются заготовить столько мяса, насколько у них хватает рабочих рук, работая непрерывно и днём и ночью. Этим и объясняется радикальное различие ритма жизни у охотников и земледельцев (как и тот факт, что последние нередко склонны упрекать первых в праздности).

Вообще говоря, облагораживание засушливых почв подразумевает ирригацию, тогда как облагораживание болот означает их осушение, причём вторая тенденция куда более часто сопутствует цивилизационному процессу (и тут можно вспомнить Муссолини, с его проектом осушения Понтинских болот, осуществлённым лишь в 30-е годы прошлого века).

Процесс интеграции культивируемых растений и домашних животных в каждодневный рацион человека растягивался на тысячелетия, на протяжении которых они служили лишь дополнением к диете традиционной и куда более разнообразной, диете, основанной преимущественно на охоте и собирательстве.

Принято считать, что охота и собирательство – занятие для людей рисковых, в своём промысле полагающихся лишь на удачу и рыскающих по окрестностям, довольствуясь той добычей, что попадётся им под руку. Такое представление в корне не верно. Поимка всякой дичи требует сложной предварительной работы: будь то расчистка «коридоров», по которым стадо можно будет гнать к месту забоя, изготовление силков, капканов и сетей или строительство коптилен и иных сооружений для вяления и сушки мяса. Для всего этого необходим широкий набор инструментов и навыков, не говоря уже о куда более высокой степени координации и кооперации, чем та, что требуется в сельском хозяйстве.

Осёдлость и морфогенез

Что характерно, один из самых заметных признаков, отличающих «одомашненные» породы от своих диких сородичей, – это размер головного мозга. За десять тысяч лет жизни в загоне объём мозга домашней овцы сократился на 24 процента, а мозг домашней свиньи, по сравнению с её дикими предками, сократился более чем на треть. Эта тенденция наблюдается даже у радужной форели: домашняя её разновидность обладает мозгом меньшего размера, чем тот, которым могут похвастаться её дикие сородичи.

Меня, как овцевода с более чем двадцатилетним стажем, всегда оскорбляло, что овец используют как эвфемизм в отношении тех, кто в своём поведении демонстрирует бездумную покорность и полное отсутствие индивидуальности. Но ведь за последние восемь тысяч лет мы сами и отбирали овец по критерию их покорности, а стоило вдруг появиться какой-нибудь нетипично агрессивной овце, осмелившейся вырваться из загона, её немедленно пускали под нож.

Ещё один характерный признак одомашненных видов – их повышенная плодовитость. Дикие крысы размножаются не слишком охотно, однако, после попадания в неволю, уже через восемь поколений их репродуктивная способность возрастает с 64 до 94%, а в двадцать пятом поколении детородный период у них длился уже вдвое дольше, чем у диких сородичей. В среднем их приплод увеличивался втрое. Причина этого в значительном ухудшении здоровья и ожидаемой продолжительности жизни у одомашненных видов, что и призвана компенсировать повышенная способность к деторождению: во многом это справедливо и для людей, образующих осёдлые земледельческие сообщества.

Конечно, когда речь заходит о человеке и различиях в морфологии, обусловленных его образом жизни, довольно трудно провести столь же чёткие параллели, как в случае с животными. Можно, однако, предположить, как это делает автор, что люди осёдлые, привязанные к своему жилищу и преимущественно занятые земледелием, также будут демонстрировать меньшую эмоциональную возбудимость и пониженную бдительность в отношении угроз, таящихся в их непосредственном окружении. Впрочем, вопрос о том, каким образом эти изменения отражены в лимбической системе человека, остаётся открытым.

Здесь стоит вкратце поведать и об отличиях в психологии. Ботаники и натуралисты неизменно приходят в изумление, наблюдая, сколь глубоки познания охотников и собирателей в том, что касается окружающей их естественной среды. И хотя привычные для них таксономии растительного мира не сопоставимы с линнеевскими, они не только более практичны (это питательно, это залечивает раны, это можно использовать как краситель), но и столь же разветвлены.

Для сравнения, кодификация сельскохозяйственной премудрости, как правило, принимает вид какого-нибудь «Сельского справочника», в котором редко повествуется о чём-либо сверх того, что кукурузу нужно сеять в такое-то время. Так что не будет преувеличением сказать, что охотники и собиратели располагали целой библиотекой подобных справочников: один со списком дикорастущих сортов зерновых, с подразделами для видов пшеницы, ячменя и овса; ещё один для лесных орехов и фруктов, с подразделами для желудей, буковых орехов и всевозможных ягод; ещё один для рыбалки, с подразделами для ракообразных, угрей и сельди; и так далее…

Но более всего поражает, что столь внушительная энциклопедия, со всем многообразием накопленного опыта, хранилась лишь в коллективной памяти каждого из этих сообществ и передавалась из уст в уста.

Рассуждая в категориях сложности, не будет слишком большим преувеличением заявить, что охота и собирательство настолько же далеко отстоят от земледелия, насколько оно, в свою очередь, отстоит от механической работы на современной сборочной линии. Переход на каждый из этих этапов знаменуется сужением фокуса внимания и радикальным упрощением выполняемых задач.

Чего стоит один только момент созревания урожая, запускающий долгую череду рутинных операций: для зерновых это значит, что наступила пора косить, собирать колосья в снопы, стога, риги, молотить, веять, просеивать, сушить, перебирать – традиционно, все эти работы относились к разряду женских. За этим следует ежедневный ритуал приготовление пищи: перемолоть, замесить, развести огонь, испечь… И так круглый год – традиционный земледельческий календарь.

Этот прописанный до мелочей, неотвязный и обязательный ритуальный цикл образует самую сердцевину того, что привычно именуется «цивилизационным процессом». Он обязывает земледельца послушно и ритмично исполнять все фигуры этого ритуального танца, что формирует не только его физическое тело, но и архитектуру и даже сам ландшафт окружающей его действительности, навязывая при этом необходимость следовать неким паттернам принудительной кооперации.

В тот момент, когда homo sapiens сделал этот судьбоносный шаг и перешёл к земледелию, весь наш вид обнаружил себя запертым в монастыре, функция настоятеля в котором возложена на неумолимые генетические часы небольшого числа растений – в случае с Месопотамией это были ячмень и пшеница.

Эпидемиология неолита

Всё население планеты в 10 000 году до н. э. составляло около 4 миллионов человек. По прошествии ни много ни мало пяти тысяч лет эта цифра достигла лишь 5 миллионов. В свете этого едва ли приходится говорить о взрывном росте популяции, с учётом даже всех культурных достижений неолитической революции, то есть перехода к осёдлости и сельскому хозяйству. И напротив, за последующие пять тысяч лет население планеты возросло двадцатикратно, до более чем 100 миллионов человек. Таким образом, переходный период неолита можно рассматривать как своего рода узкую горловину, характеризуемую практически нулевыми темпами прироста населения.

Возможное объяснение столь парадоксального сочетания, когда явный прогресс в сельском хозяйстве сопровождается долгим периодом демографической стагнации, заключается в том, что в эпидемиологическом смысле это был чуть ли не самый неблагоприятный период во всей истории человечества. В случае Месопотамии принято считать, что именно по итогам неолитической революции здесь образовался очаг дальнейшего распространения острых и хронических инфекционных заболеваний, волна за волной выкашивавших впоследствии местное население.

Когда речь идёт об эпидемиях, дело не ограничивается одним лишь человеком: с тем же размахом инфекции поражали и домашний скот и зерновые культуры по причине возросшей их скученности в обстановке позднего неолита. Население в равной степени могла выкосить инфекция, сгубившая скот или урожай, не оказывая никакого прямого воздействия на самого человека.

Помимо скученности, в игру вступает и фактор генетического единообразия: чем меньше вариативность, тем больше вероятный ущерб от единственного патогена.

С точки зрения эпидемиологии сложно переоценить влияние фактора осёдлости и, как следствие, скученности: по сути, в подавляющем большинстве инфекционные заболевания, ассоциируемые со специфичными для homo sapiens микроорганизмами, возникли в течение последних десяти тысяч лет, а многие из них, возможно, появились лишь за последние пять тысячелетий. Можно сказать, что в этом и заключалась «заслуга цивилизации»: всем многообразием исторически новых заболеваний – холеры, оспы, свинки, кори, гриппа, ветрянки и, вероятно, малярии – мы обязаны урбанизации и переходу к сельскому хозяйству. Вплоть до самого недавнего времени эти болезни были ответственны за самое большое количество унесённых человеческих жизней.

И дело вовсе не в том, что до перехода к осёдлости люди были свободны от паразитов и всяких болезней, а в том, что недуги эти не были результатом скученности и характеризовались долгим латентным периодом и/или тем, что их разносчиком не был сам человек. В качестве примеров можно привести брюшной тиф, амёбную дизентерию, герпес, трахому, лепру, шистосомоз или филяриоз. По разным оценкам, из примерно 1400 патогенных для человека организмов от 800 до 900 относятся к зоонозным, то есть к тем, что первоначально возникли не в теле человека. Для большинства таких патогенов homo sapiens является «тупиковым» носителем: люди не могут передать их животным.

Достаточно привести некоторые цифры, чтобы проиллюстрировать, сколь многие болезни являются общими для людей и животных, обитающих у нас под боком: по самым грубым оценкам, у людей насчитывается 26 общих заболеваний с домашней птицей, 32 – с крысами и мышами, 35 – с лошадьми, 42 – со свиньями, 46 – с овцами и козами, 50 – с коровами и 65 – с нашим древнейшим компаньоном, собакой.

Поэтому вовсе неудивительно, что юго-восточный Китай, и в особенности провинция Гуандун, для которого характерна, по всей видимости, самая плотная и долговременная в историческом масштабе концентрация людей, свиней, кур, гусей, уток и представленной на рынке дичи, играет теперь роль чашки Петри, в которой осуществляется беспрерывная инкубация новых штаммов птичьего и свиного гриппа.

Фактор диеты

Болезни, сопутствующие переходу к осёдлости в позднем неолите, усугублялись всё более скудной монокультурной диетой, в которой недоставало многих важнейших питательных веществ. Крайне высокий уровень младенческой смертности (до 40–50%) в большинстве земледельческих обществ был не в последнюю очередь обусловлен неполноценной диетой, повышавшей риск осложнений при заражении новым инфекционным заболеванием.

Можно предположить, что аналогичную эволюцию претерпели и патогены, поражающие зерновые культуры: неспроста слово ‘паразит’ в буквальном переводе с древнегреческого означает ‘около хлеба’, ‘нахлебник’.

Словом, любая вспышка заболевания – стоило ей поразить злаки, скот или людей, – как и засуха, избыток ливней, нашествие саранчи, крыс или птиц грозило земледельческому сообществу полным истреблением. Полагаясь на небогатый выбор сельскохозяйственных культур, неолитическое земледелие было, хотя и в узких рамках, более эффективным, чем сообщество охотников и собирателей, и в то же время более уязвимым. Поэтому тот факт, что модель общественного устройства, выросшая вокруг сельского хозяйства, всё же смогла каким-то образом возобладать во всём мире и подчинить себе все экологические и демографические тенденции, воспринимается как настоящее чудо.

Если вкратце, то причина такого расцвета кроется в беспрецедентных темпах рождаемости, свойственных осёдлым сообществам и с лихвой компенсирующих все негативные факторы. В кочевых сообществах, как правило, чрезмерная репродукция осознанно корректируется: достаточно сложно находиться в постоянном движении и тащить на себе сразу двух младенцев. Поэтому перерыв между рождением детей для женщин-кочевников растягивается в среднем до 4 лет, причём, в силу множества факторов, пубертатный период у них растягивается на больший срок, овуляции менее регулярны, а менопауза наступает раньше.

Но почему зерно?

Неолитический агрокомплекс подготовил необходимый, но отнюдь не достаточный субстрат для образования государства. Осёдлые поселения, занимавшиеся сельским хозяйством на аллювиальных почвах и не знавшие даже зачаточного государства, в ту эпоху были весьма распространены. Однако ни одно государство в истории не возникло без предшествовавшего ему осёдлого сообщества, возделывающего зерновые культуры в рамках пойменного земледелия: архаические государства были целиком завязаны на земледелие и нуждались в достаточном количестве излишков продукции, чтобы кормить непроизводительные страты общества – писарей, ремесленников, воинов, духовенство и аристократию.

Ещё одним фактором было изменение климата, повлёкшее за собой взрывную урбанизацию, по итогам которой 90% населения было сосредоточено в достаточно замкнутых, хотя и протяжённых, областях, что привело к ещё большей концентрации посевов зерновых и рабочей силы в пересчёте на единицу площади. Так что засушливый климат сыграл на руку ранним государствам, не имевшим тогда никакой иной возможности собрать под своё крыло такое количество людских ресурсов.

Впрочем, эволюция месопотамских государств была отнюдь не линейной, а средняя продолжительность их жизни была крайне мала. Периоды междуцарствия были куда более частыми и длительными, нежели периоды «единовластия».

Итак, все крупные очаги возникновения древних аграрных государств – Месопотамия, Египет, долина Инда, Жёлтая река – на удивление схожи в том, что касается сельскохозяйственной составляющей их экономики. Все эти государства культивировали зерновые: пшеницу, ячмень и, в случае Жёлтой реки, просо. Та же тенденция прослеживается и у позднейших государств, хотя и с последующим пополнением этого списка рисом и, в случае Нового света, маисом. С некоторыми оговорками к исключениям можно отнести государство Инков, опиравшееся на такие культуры, как маис и картофель, хотя в качестве налогооблагаемой базы преобладал именно маис.

Так почему же мы не находим «чечевичных государств» или государств, основанных на культивации нута, клубней таро, саго, хлебного дерева, батата, маниока, картофеля, арахиса или бананов? Многие из этих культур обеспечивают на выходе больше калорий в пересчёте на квадратный метр возделываемой земли, чем пшеница или ячмень, а другие требуют и меньших трудозатрат, так что какие-то из них по отдельности или удачные их сочетания были бы более выгодны с точки зрения пропитания, чем зерновые культуры. Лишь окультуренный рис мог бы похвастаться большей калорийностью в перерасчёте на квадратный метр посевной площади.

Дело лишь в том, что, в сравнении с другими культурами, важным преимуществом зерновых было то, что они без труда поддаются учёту, а значит, пригодны для эффективного сбора оброка. Только зерновые культуры могут выступать в качестве удобной базы налогообложения: они растут над землёй и всегда на виду, созревают примерно в одно и то же известное заранее время, их урожай легко поддаётся измерению, учёту, транспортировке и «рационированию». Прочие же культуры – как, например, бобовые и клубнеплодные – обладают лишь некоторыми из этих преимуществ, но не всеми ими одновременно. По этой причине пшеницу, ячмень, рис, просо и маис можно считать важнейшими политическими культурами.

Неспроста Фридрих Великий, король Пруссии, приказал своим подданным выращивать картофель: он прекрасно осознавал, что вражеским войскам в итоге будет куда сложнее согнать его крестьян с обжитых ими земель.

В государстве, опиравшемся на зерновые, одна или две зерновые культуры служили главным источником пропитания, стандартной мерой налогообложения и брались за основу централизованного аграрного календаря.

Интересный факт по поводу календаря, неизменного спутника всякого «аграрно-зернового государства»: исключение составляют здесь государства Нового света, население которых традиционно возделывало в основном кукурузу – а её початки можно снимать по мере необходимости или спокойно оставлять на стебле на неопределённый период – и другие культуры, для которых не свойственно единовременное созревание, по причине чего в календаре здешних сообществ не нашли отражение те фестивальные празднества, что так хорошо известны нам из истории Старого света.

Стоит отметить, что натуральный оброк достигал пятой части всего урожая, и после взимания оброка землепашцы не располагали излишком зерна и постоянно испытывали угрозу неминуемого голода в случае неурожая. Можно сказать, что ранние государства, также как и погода, выступали, скорее, в числе факторов, угрожающих выживанию, нежели повышающих его шансы.

Стены

Одной из важнейших проблем на этапе раннего государственного строительства в аграрных царствах виделась задача удержания населения и недопущения несанкционированной его миграции. Физическая мобильность и рассеяние – сущее проклятие для сборщика налогов.

Ещё одной определяющей характеристикой ранних государств были стены: к середине третьего тысячелетия до н. э. большинство городов Месопотамии были окружены крепостными валами.

Стены призваны не только оберегать нечто ценное, что хранится внутри их пределов, но и предотвращать бегство подданных за внешний периметр. Иными словами, стены призваны очерчивать границы политического контроля.

Письмо

Уже раннее государство – это машина записывающая, учитывающая и измеряющая, что понятно, ведь государство и видело своих подданных только через призму своей бухгалтерии.

Похоже, возникновением письма мы обязаны именно потребности в администрировании: письменная бухгалтерия практиковалась в Месопотамии добрых полтысячи лет до того, как письмо превратилось в инструмент для фиксации мифов, гимнов, списков царей, генеалогий, хроник и религиозных текстов. К примеру, эпос о Гильгамеше относится к третьей династии Ур (2100 год до н. э.), а значит, на письме он стал фиксироваться спустя целое тысячелетие после появления первых глиняных табличек с записями торгового и административного характера.

Первые глиняные таблички из Урука (IV слой), а это период с 3300 по 3100 годы до н. э., представляют собой бесконечные списки, преимущественно отражающие меры зерна, доступную рабочую силу и суммы оброка. Охватываемые темы включают в себя ячмень (оброк и рационы), военнопленных, а также рабов мужского и женского пола (в порядке убывания частоты их упоминания). В этот период властители Урука были попросту одержимы проблемой переписи населения. Как и во всех древнейших государствах, задача увеличения числа подданных виделась куда более важной, чем задача завоевания новых территорий как таковых. Именно размер популяции – представленной рабочей силой, воинством и рабами – говорил о могуществе государства.

Собственно говоря, в древности задача государственного строительства сводилась непосредственно к стандартизации и абстрагированию, позволявшему вести дела в категориях единиц рабочей силы, мер зерна, наделов земли и выдаваемых рационов.

С опозданием в тысячу лет письмо возникает и в Китае, в долине Жёлтой реки. И наиболее явным образом связь между государственным строительством и письмом обнаруживает себя на примере знаменитой, реформаторской и мимолётной, династии Цинь (221–206 годы до н. э.), всецело захваченной идеей всеобщей систематизации и регламентации, которую ей удалось реализовать, по-видимому, лишь на бумаге.

Важно следующее: ни в Китае, ни в Месопотамии появление письма вовсе не было вызвано потребностью в передаче устной речи.

Но если письменность столь неразрывно связана с задачей государственного строительства, какая судьба её ждёт, когда распадается государство? Все имеющиеся у нас свидетельства говорят о том, что в отсутствие чиновничьих структур, административных реестров и иерархической коммуникации всеобщий уровень грамотности резко падает, если способность к чтению и письму сохраняется вовсе. В период примерно с 1200 по 800 годы до н. э. упадок греческих городов-государств ознаменовал собой наступление так называемых Тёмных веков. Когда письменность появилась вновь, то предстала она уже не в форме линейного письма Б, а в виде абсолютно нового письма, позаимствованного у финикийцев. И дело вовсе не в том, что попутно исчезла вся греческая культура: она лишь передавалась тогда исключительно устно, и именно этой эпохе мы обязаны появлением Одиссеи и Илиады, зафиксированным на письме уже гораздо позднее.

Даже фрагментация Римской империи, с её куда более глубоко укоренившейся традицией грамотности, в V веке н. э. повлекла за собой практически полную утрату латинской грамоты за пределами немногочисленных религиозных институций. Сдаётся, что в условиях формирования ранних государств письменность возникла прежде всего как техника государственного строительства, а посему и ей присущи те же качества хрупкости и мимолётности, что свойственны самому государству.

Варварский симбиоз

В заключительной части книги автор достаточно убедительно показывает (развивая тезис, уже озвученный им в «Искусстве быть свободным»), что в тени всякого раннего государства или империи неизменно обнаруживается некий «варварский двойник» – достаточно условное обозначение для всей массы кочевников, охотников и собирателей, населявших смежные к этим осёдлым поселениям территории, причём отношения между ними, основанные на торговле и отнюдь не всегда открыто враждебные, принимали характер симбиотический.

Ранние государства Месопотамии были бесконечно далеки от того, чтобы самостоятельно обеспечивать все свои потребности: им необходима была древесина, которую они потребляли в огромных количествах для строительства и поддержания огня, а кроме того кожа, обсидиан, медь, олово, золото, серебро, мёд и так далее. В обмен они могли предложить керамику, ткань (уже в древности производимую силами рабов в масштабах поистине индустриальных), зерно и ремесленные изделия. Большинство этих товаров необходимо было перемещать по воде, так что особая роль отводилась водным артериям, без которых никакое государство попросту не могло бы выжить.

Что же касается торговли, то едва ли не самым распространённым товаром в эпоху образования первых государств были рабы, захватываемые, как правило, из числа кочевников-варваров. По причине незавидного положения подданных в том, что касалось качества жизни, ранние государства восполняли потери своего населения в основном двумя способами: в ходе военных кампаний, осуществляемых именно с целью захвата пленных (живой силы, будущих рабов), и в процессе сношения с «варварами» (термин этот автор использует в самом широком смысле и с известной иронией), промышлявшими работорговлей. Вдобавок, в древности трудно было найти государство, которое не прибегало бы к помощи наёмников-варваров для защиты своих территорий. Как мы узнаем в дальнейшем, такой симбиоз в конечном итоге сыграл с варварами злую шутку, и увлечение работорговлей, равно как и привычка оказывать иные услуги своим более дисциплинированным партнёрам, в какой-то момент и привело к тому, что варвары-кочевники были вынуждены уступить историческую сцену своим более удачливым «двойникам».

Зубастая полка, 2020