Зубастая полка
Критические разборы

Критический разбор методолии Э. Канетти

На примере книги «Масса и власть»

Зоология учит нас, что процессы трансформации стаи, с первого взгляда имеющие стохастический характер (ведь кажется, что стая ведёт себя как единый, сознательный организм, резко и синхронно меняя направление и скорость движения), подчиняются логике, продиктованной, в общем-то, здравым смыслом: каждый член стаи ориентируется на её центр и во что бы то ни стало стремится в нём оказаться, поскольку в центре стаи – самое безопасное место. Этим пользуются хищники, так что, например, дельфины умело сбивают косяк рыб в плотный комок, после чего поочерёдно ныряют в самый его центр, без хлопот утоляя голод. Очевидно, проблема массы неотрывно связана с проблемой власти, так что вопрос понимания динамики массы – сугубо практический и весьма насущный: как с точки зрения самой этой массы, так и с точки зрения тех, кто хотел бы ей помыкать. Но тут-то мы и сталкиваемся с первой проблемой: глубинной иррациональностью, в равной мере присущей и массе, и власти. К счастью, автор предоставляет нам обширный антропологический материал. Итак, паранойя…

Есть свидетельства европейцев, наблюдавших такие празднества в XVIII в. Это были представители белой расы из торговых колоний на побережье. Предметом торговли были рабы, для закупки рабов они и приезжали в столицу королевства Абомею. Король продавал европейцам часть своих пленников. Для этой цели предпринимались военные походы, и европейцев тогда это вполне устраивало. Конечно, быть свидетелями ужасных массовых казней им нравилось меньше, но их присутствие считалось при дворе хорошим тоном. Они старались убедить короля, что пленников, предназначенных на казнь, лучше продать им в качестве рабов. Они, следовательно, действовали гуманно и одновременно с выгодой для бизнеса. Однако, к удивлению своему, они видели, что король при всей его жадности не соглашается на эти предложения. Во времена, когда рабов не хватало, отчего страдал бизнес, тупоумие короля просто выводило их из себя. Они не понимали, что для короля власть важней, чем состояние. Народ привык к демонстрации жертв.

Причина:

Властители в соответствии с самой природой власти ведут себя так же и в субъективном ощущении своей позиции не отличаются от параноиков. Кто может, окружает себя солдатами и запирается в крепости.

И далее:

Полезно указать здесь на роль заговора для параноика. Конспирация, тайный сговор всегда у него на уме. Можно быть уверенным: с чем бы он ни сталкивался, везде будет звучать одна и та же тема. Параноик чувствует себя обложенным со всех сторон. Его архивраг не довольствуется тем, что нападает сам. Он всегда старается возбудить против него злобную стаю, которую затем спустит в нужный момент. Те, кто входит в стаю, старательно замаскированы, но на самом деле они повсюду, притворяющиеся невинными и безвредными, как будто даже и не знают, за кем охотятся. Но пронизывающее духовное зрение параноика их разоблачает. Куда бы он ни запустил руку, отовсюду вытаскивает заговорщика. Стая всегда вокруг, даже если не лает; её цель неизменна.

Поистине:

[Одно] несомненно: религиозное […] пронизано политическим, одно от другого неотделимо, спаситель мира и владыка мира – это одно лицо. Жажда власти – ядро всего. Паранойя – это, в буквальном смысле слова, болезнь власти. Исследование этой болезни во всех аспектах ведёт к таким полным и ясным выводам о природе власти, которых не получить никаким иным способом.

А если копнуть глубже:

Нельзя уклониться от мысли, что каждой паранойей, как и каждой властью, управляет одно-единственное стремление: убрать всех с пути, чтобы остаться единственным, или – в более мягкой и чаще встречающейся форме – подчинить всех себе, чтобы стать единственным с их помощью.

Но это же рационально! Или нет? Ясно одно: такая рациональность постулируется единожды и до конца – будучи однажды принятыми, правила не меняются по ходу игры:

Даже на самом деле различное он пытается счесть одним и тем же. Врага он умеет раскусить во всех его многобразных проявлениях. Какую бы маску он ни сорвал, за ней всегда скрывается враг. Из-за тайны, скрывающейся повсюду, из-за необходимости срывать маски всё для него становится маской. Обмануть его не удается, он видит насквозь: многое есть один. По мере закостеневания его системы в мире становится всё меньше и меньше признаваемых фигур, продолжает существовать лишь то, что участвует в игре его безумия. Всё обосновывается на один и тот же манер и обосновывается до самой последней основы. В конце концов остаётся только он и то, чем он владеет.

Важно сохранять дистанцию:

Тот, кто хочет господствовать над людьми, стремится их унизить: лишить возможности сопротивления и всех прав, свести их перед собой на уровень животных. Он их и использует как животных; хотя им он этого не сообщает, про себя он с полной ясностью осознаёт, как мало они для него значат; ну, а в разговорах с приближёнными люди для него всегда овцы или скот. Конечная цель у него всегда одна и та же – поглотить их и высосать. И ему всё равно, что от них останется. Чем дурней он с ними обходится, тем более их презирает. Если ничего полезного из них уже не извлечь, он потихоньку избавляется от них, как от собственных экскрементов, и заботится о том, чтобы они не отравляли воздух в доме.

Как видно, эсхатологией тут и не пахнет, а из запертой комнаты приветливо машет рукой Бодрийяр:

Изначальная структура власти, её ядро и сердцевина – выживание властителя за счёт всех других – свелась к абсурду, лежит в развалинах. Власть сегодня более могущественна, чем когда-либо, но и более проклята, чем когда-либо. Выживут все или никто.

Выход?

Ибо единственное решение, противостоящее страстной тяге к выживанию: творческое одиночество, ведущее к бессмертию, – это решение лишь для немногих.

После экскурса в нечто, характеризующее человека вообще («подлость»), снова приходим к безумию, безумию как апофеозу всегда уже изломанной, фрактальной, логарифмической рациональности:

Дар подлости широко распространён в человечестве. У каждого есть аппетит, и каждый выглядит королём, стоя над беспредельным полем трупов животных. Честное исследование власти должно отказаться от успеха как критерия. Свойства власти, так же как её извращения, должны старательно собираться отовсюду и подвергаться сравнению. Изгнанный из общества, беспомощный, всеми пренебрегаемый душевнобольной, коротающий дни в сумерках лечебницы, именно благодаря мыслям, на которые он навёл, станет важнее, чем Гитлер или Наполеон, и раскроет человечеству истину о его проклятии и его вождях.

Быть может, не зря описываемые Пьером Кластром индейцы воротили громоздкие ритуалы, чтобы «отвести от себя» призрак власти. В этой связи, безусловно, отдельного интереса заслуживают описываемые Канетти ритуалы избрания африканских вождей, вызывающие недвусмысленные ассоциациями с гротескными ритуалами, окружающими власть в Древнем Риме и столь ярко описанными у Агамбена.

…так называемые примитивные общества не являются обществами без государства в том смысле, что они не достигли определённой стадии, но анти-государственными обществами, которые развивают механизмы, предотвращающие государственные формы и делающие их кристаллизацию невозможной. (Делёз/Гваттари, 1987)

Сухой остаток

И всё-таки… Возможность выхода за рамки психиатрического анализа Канетти лежит в самой плоскости психиатрии как дисциплины. Здесь мы можем обратиться не только к работам Фуко и многочисленным текстам по антипсихиатрии, но исходить из историчности психиатрии как таковой. В самом деле, первый описанный случай параноидной шизофрении восходит к 1797 году (см. “The Air Loom Gang: The Strange and True Story of James Tilly Matthews and His Visionary Madness”, Mike Jay, 2004), а значит возникает вопрос: насколько правомерным будет подобный анализ в оптике, охватывающий период больше двух веков? Весь обширный антропологический материал, цитируемый Канетти, очевидным образом не может интерпретироваться в таком абсолютным ключе, иначе выходит, что социум сам по себе тождественен психосоциальному расстройству. Но даже в терминах Крепелина расстройство, патология, определяется в отношении к некой «норме», пусть условной, но привязанной к контексту историческому, социальному, культурному. Говоря о культуре, не так уж важно, идёт ли речь о неком синтезе материального базиса и «надстройки» или о тотальности «умонастрений». Важно задаться вопросом: найдём ли мы эту «норму» в каком-либо обществе в принципе? А если нет, будет ли это означать, что всякое общество – это патология, или же что всякое общество – чистый лист?

Так или иначе, этот обзор мне хотелось бы окончить следующей подборкой цитат:

Сущность человека заключается в том, чтобы не иметь никакой сущности. (Anders Gunther, “Obsolescence of Man”)

Для меня то, что должно произвести, не идентичный сам с собой человек, как природа, якобы, создала его в соответствии с его сущностью. Мы, напротив, должны произвести нечто, чего ещё не существует, и о чём мы не знаем, каким и чем оно будет. (Мишель Фуко)

Я не предполагаю себя, потому что ежеминутно утверждаю и создаю себя, и только тем становлюсь «я», что не предположен, а установлен, и опять-таки в тот момент, когда устанавливаю себя, то есть я одновременно и творец, и создание. (Макс Штирнер)

Ну а что справедливо для «я», то справедливо и для «государства»… В конце концов, похожую динамику можно обнаружить не только в великих тоталитаризмах XX века, ведь, по Агамбену, она лежит в основе даже современной демократии:

…естественное тело отдельного человека – «это двуличное существо, которое является как носителем подчинения суверенной власти, так и индивидуальной свободы». В лагере чрезвычайное положение начинает становиться правилом, из лагеря нет дороги назад к классической политике.

А посему:

[Государство] не возникло, но возникает в каждый момент, посредством действия и допущения, посредством душевных структур; причём, кстати, наследие прошлого, живое, всё ещё действующее прошлое играет важнейшую роль. (Густав Ландауэр, «Социализм и наука»)

Проблема лишь в том, что такая способность, как память, массе абсолютно чужда.

Масса, лишённая слова, которая всегда распростёрта перед держателями слова, лишёнными истории. Восхитительный союз тех, кому нечего сказать, и масс, которые не говорят. (Ж. Бодрийяр, «В тени молчаливого большинства»)

Зубастая полка, 2020