Зубастая полка
Архив: весна 2020 г.
Я всегда жил на полную катушку: пил напропалую, ел до отвала или вообще не ел, дрых целые дни напролёт или не спал по трое суток кряду, трудился в поте лица или валял дурака, пребывая в полнейшей праздности. Я тянул, толкал, лягался, карабкался, занимался любовью с полной отдачей и воспринимал похмелье как результат, а не как воздаяние.
—Джон Стейнбек

Прочитано весной 2020 г.

Leonora Carrington, “The Stone Door”
Нет смысла чеканить монету, уже отчеканенную.
—Молюсская поговорка


Дальнейшее погружение в онейрический мир Леоноры Каррингтон, почему-то упорно ускользающей от взгляда русскоязычных издателей. Волшебная сказка, обилием всевозможной символики способная вызвать сонный паралич у многочисленных мистиков, эзотериков и прочих телемитов, прозябающих в убеждённости относительно статуса женщины, понимаемой ими как нечто сродни онтологическому зомби. Вот вам и удачный пример того, как простая носительница противоположного пола может играючи превзойти взятого наугад «спагирика» в том, что касается размаха воображения. И всё это – на фоне более чем динамичного сюжета, достойного триллера или детектива и сотканного по всем правилам сновидческого сюрреализма.

Отдельный восторг – самобытная интерпретация «экономики дара» в ключе онейрической инициации (а ключи, как известно, купить невозможно: придётся или сказку рассказать, или предложить взамен что-то иное, или, скорее всего, поискать кого-то, кому есть что предложить взамен того, что можете предложить вы, и что могло бы заинтересовать того, кто готов расстаться с ключами – и так далее, далее, далее, причём, разумеется, все «неудобства бартера» отходят на второй план и возникают в той мере, в какой каждый последующий цикл обмена лишь добавляет сакральную «стоимость» к желанному предмету, а сам этот цепной обмен носит характер даже не символический, ибо универсальным символом становятся как раз деньги). Развязка, впрочем, совершенно неожиданная, если не ошеломляющая, и выбивающая из седла.

William Lindsay Gresham, “Nightmare Alley”
Настоящие мизантропы обретаются не в уединении своих келий, но в мире; ибо сам жизненный опыт, а вовсе не философия, рождает подлинную ненависть к человечеству.
—Джакомо Леопарди


Уильям Линдсей Грешам – автор, судя по всему, русскоязычной публике совершенно не известный. А зря. В моём случае, поводом для знакомства с ним послужил именно этот роман: надо сказать, столь же увлекательный, сколь и мрачный (в связи с чем по праву относимый к классике американского «нуара» – такого вот слабоумного тёзки нашего посконного космизма). Фабула сплетается вокруг биографии шарлатанствующего прорицателя судеб, волею злого случая завладевшего рабочими дневниками своего, уже матёрого и испитого, предшественника и соратника по ремеслу, тонкие и проницательные наблюдения которого касательно психологии масс вскоре нашли самое изощрённое применение, подпитываемое неуёмными амбициями юного подмастерья, падкого до богатства и иллюзии власти. История о лихорадочной одержимости, замешанной на неизбывном, дышащем в спину, страхе, и, всё-таки, о любви – история, пусть и с несколько скомканной концовкой, всё же достойная осмысления и известной симпатии и рассказанная через призму неповторимого американского алкогольного цинизма, не позволяющего себе, впрочем, впадать в обе крайности: сентиментальность и пустоту. Обязательно к прочтению для тарошников и тарошниц, равно как и прочих радетелей чревовещания.

Mike Jay, “The Unfortunate Colonel Despard”
Когда забываешь, куда направляешься, обернись – и вспомнишь, откуда идёшь.
—Эфиопская поговорка


Знакомьтесь: Майк Джей. «Нон-фикшн», который мы не потеряли, ибо не успели им даже обзавестись. И ещё один автор, напрочь застрявший в слепом пятне жадного взора отечественных книгоиздателей. История английской революции (да-да, той самой, последней и неудавшейся) в преломлении отдельной судьбы, «злосчастного» полковника Деспарда, вошедшего в историю вовсе не благодаря своей роли в этой самой истории – роли, уготованной фигуре провидческой и в полной мере «злосчатной», – а по причине коварной насмешки судьбы, уготовившей ему запомниться нам, как последний «изменник родины», казнённый по всем (ну, или почти по всем) законам жанра (опустим подробности про выпускание кишок заживо и предание их огню перед глазами стоящего на эшафоте несчастного, шея которого уже вдета в петлю: утомляющее английское благочестие).

Карибский колониализм (знали ли вы, что торговля сахаром, произведённым на солнечной Ямайке, в XVIII веке приносила Британии больший доход, чем вся её торговля в Китае и Индии вместе взятых?), англо-испанское противостояние на Карибах (и кое-что о юных годах Нельсона, будущего адмирала), тяготы Москитного берега (мало кто знает, что Белиз отвалился от Британии одним из последних, лишь в 1981 году, – а причём тут вообще Белиз и откуда он взялся?), после чего мы переносимся и в саму Британию, охваченную пламенем революционной борьбы (воспрянувшая Ирландия, идеология прав человека и американский след, коварный заговор отчаявшихся жирондистов и последовательное удушение свободомыслия железной рукой британской монархии – удушение, читаемое как методичка для наших сегодняшних бонз).

Безупречный повествовательный стиль, глубокая проработка фактов, психологическая достоверность и острая симпатия автора к описываемым персонажам – симпатия, впрочем, далёкая от того, чтобы скатиться в «ванильное суфле», признанное бичом современного исторического романа. Чтиво, во всех отношениях достойное и поучительное.

Mike Jay, “The Air Loom Gang”
В безумии этом есть метод.
—Гамлет


Ещё одна монография Майка Джея: на этот раз перед нами первый клинический случай параноидной шизофрении, самым подробнейшим образом задокументированный на стыке XVIII и XIX веков. Впрочем, и в этот раз не обошлось без коварной иронии: тайная дипломатия жирондистов и двойная игра английских парламентариев: мог бы Веллингтон сражаться на одной стороне с Бонапартом? Могло бы не случиться Наполеоновских войн? А что насчёт всё той же, неудавшейся, революции в Англии? Бесспорно, мы можем только гадать…

Очевидно одно: уже с первых страниц в истории психиатрии не всё так чисто, как стерильный белый халат (кстати, на кой хер вообще халат психиатру?) И то же самое можно сказать, в общем-то, о всей новейшей истории (шагающей в этих блистательных белых перчатках).

Трагическая биография личности вроде бы самой заурядной, в руках которой, однако, – на самый короткий момент, – оказались все нити от европейской (мировой!) политики, какой мы её знаем последние пару веков и будем знать впредь, до самого конца отмеренного этой истории срока.

Но причём здесь таинственные машины, излучающие зловонные волны, чтобы на расстоянии парализовать чью-то волю и на все голоса внушать несчастным паскудные мысли? Заговор или паранойя? Об этом будут гадать ещё долго, но характерна и судьба, уготованная шизофрении: хорошо известно, что Фрейд, этот мозгоправ на стероидах, отказался от невротической теории шизофрении, обосновывая это тем, что психоанализ непригоден и вреден для «законченных» шизофреников. Так наметился уклон в биомедицинскую модель шизофрении, со всеми сопутствующими таблетками, лоботомиями и прочей генной инженерией. Мало кто помнит, однако, такого яркого выходца из фрейдизма, как Виктор Тауск: в 1919 году он опубликовал свою самую известную статью («О возникновении “аппарата влияния” при шизофрении») после чего, в июле того же года, покончил с собой, причём уверенно и с гарантией: вбил в стену гвоздь, привязал к нему верёвку, изготовил петлю, всунул в неё голову, затем выстрелил из браунинга в правый висок и упал, после чего петля затянулась. Интрига же в том, что из всех последователей Фрейда именно Тауск разрабатывал невротическую теорию шизофрении. Однако в своём завещании он наказал предать огню все свои тетради, что и сделали его распорядители со всей тщательностью, потратив на это целый день. В эту пору юный Лакан уже познакомился с А. Бретоном и Ф. Супо. А цивилизация, тем временем, продолжала триумфально наращивать свою технологическую мощь – узел затягивался…

Возвращаясь к истории Джеймса Тилли Мэтьюза, главного героя книги Майка Джея, отметим, что любопытного читателя наверняка заинтересует история и такого заведения, как Бедлам, рассказанная умело и с чувством, – очерки о карательной архитектуре, адресованные тем, для кого Мишель Фуко ассоциируется не только с психоделией в Долине смерти. На этом мы умолкаем, отсылая читателя к следующим работам:

Герман Мелвилл, «Бенито Серено»
Худшее, что может случиться с гением, – это быть понятым.
—Эннио Флайяно


Хорошая и плохая новость для тех из вас, кого пичкали «Моби Диком»: Мелвилла всё ещё надо читать, и Мелвиллом даже можно наслаждаться! При составлении настоящего обзора с некоторым удивлением обнаружил, что из всех отобранных мной книг на русском языке я прочитал только эту: «Бенито Серено» доступен ещё в советском переводе – надо сказать, весьма отменном.

Если качество художественного произведения измеряется «щелчками», то, признаюсь, по прочтении сего опуса в голове у меня щёлкало недели полторы. Что сказать… Мелвилл – это не только непревзойдённый мастер саспенса, но и провидец, способный открыть глаза на то абсурдное хитросплетение лицемерия, что сегодня мы именуем политикой. Хитросплетение абсурда столь лицемерное, что неподготовленный читатель может вдруг для себя открыть, что на свете есть нечто, именуемое, – и стоит признать, что по праву, – подлинной классикой американской литературы.

До широкой публики это дошло не сразу: Мелвилла «открыли» лишь в начале XX века, по случаю его столетнего юбилея (да и прочие мотивы наверняка имелись, что уж там). Что же касается «Бенито Серено», то, по слухам, эту вещь относят к разряду самых ярких его работ. Что удивительно в свете полной неполиткорректности этого произведения в наши дни, и особенно – в глазах типичного ревнителя всяческого равноправия.

Вердикт: недоумение, смешанное с хохотом и наслаждением. К чему лицемерие? Заточим, лучше, топоры!

Michel Bounan, “The Mad History of the World”
После некоего предела наша способность к бесконечному действию превышает нашу способность чувствовать и воображать.
—Жан-Пьер Дюпюи


На первый взгляд, вполне бесхитростная книга от Мишеля Бунана, автора, в наших краях, опять-таки, совсем не известного. Развивая идеи «зелёного» ситуационизма, в этой последней своей крупной работе автор последовательно развивает критику современного общества, причём не столько с позиций критики технологии, сколько через призму поэтапной эволюции фактически коллективного безумия: от кочевых племён, через земледельческие общины и до урбанизированного индустриального общества наших дней: всякое общество движимо собственной психодинамикой, – надо сказать, не самой здоровой.

Где-то с середины книги тезисы становятся интереснее, и в целом работа воспринимается куда проще, чем типичный образчик зелёной критики, про которую, впрочем, тоже не скажешь, что её у нас здесь наблюдается перепроизводство – как известно, актуальная формула спасения России звучит примерно так: «Мусоросжигательные заводы плюс полная занятость», – и этот тезис являет собой образчик того редкого консенсуса, вокруг которого глухой стеной безмолвно сплотились взявшиеся за руки представители как (ультра-) либерального, так и (ультра-) лево-правого лагерей. Одним словом, безумие.

Nicola Chiaromonte, “The Worm of Consciousness and Other Essays”
Чем ближе произведение искусства к совершенству, тем более оно замкнуто само на себя.
—Жан Жене


Сборник эссе Никола Кьяромонте, среди которых стоит выделить очерки, объединённые под заголовком «Спекуляции» (и раскрывающие тему современной тирании и различия в ментальности интеллектуалов Востока, то есть стран социалистического блока, и Запада) и, в особенности, критические статьи, посвящённые театру (среди которых наиболее ярким показался мне очерк, посвящённый преступному сознанию Жана Жене, отнюдь не все пьесы которого, как выяснилось, переведены на русский язык).

Случайная цитата:

Начав же оправдываться перед другими, мы утрачиваем свою идентичность и в конечном счёте превращаемся в ничто, живых мертвецов, автоматонов, не став, однако, даже тем, к чему обязывали нас другие. Рецидивист не может перестать желать быть преступником, желать, чтобы за его спиной снова захлопнулись тюремные врата, ибо ему не дано совладать со страхом утраты своей идентичности. Такова механика Зла, как формулирует её Жене, а механика Зла есть механика общества. Мы обречены, поскольку нам суждено жить в окружении других. В действительности, от этого проклятия нет избавления, потому что реальность – то единственное, что является определённым в этой игре фактов, отражающихся в кривых зеркалах; она – единственный подлинный факт, если речь идёт о единственном абсолютном факте – смерти. Если бы мы могли помыслить трансцендентальную Благость, это проклятие было бы снято, поскольку Благость эта освободила бы нас от иллюзий и зла.

Иными словами:

Единственная реальность для сегодняшнего человека – его собственная смерть. Истинна одна только смерть, ибо она суть единственный факт, окончательный и абсолютный. Всё прочее распадается на одиночество и ничто.

Paul Virilio, “The Administration of Fear”
Сущность войны – в стремительности.
—Сунь-цзы


Ещё один яркий критик технологии, Поль Вирильо, – критика эта, впрочем, направлена не столько на сам прогресс, сколько на оголтелость его пропаганды, а отправной точкой критики служит такая категория, как скорость: «В наши дни именно скорость высвечивает реальность, выполняя функцию света, что некогда выхватывал очертания объектов этого мира».

Точка расхождения с Бодрийяром – в субъективном отношении к новому миру: в противовес совращению и симуляции, Вирильо постулирует определяющую роль в сознании масс таких импульсов, как отвращение и замещение.

Ключевые характеристики сегодняшнего мира: массовая клаустрофобия, доминирование осёдлости (и перенесение её внутрь через чипизацию), миниатюризация как аспект всеобщего ускорения (и фрактальность географии). Единственный выход – находиться в постоянном движении или в бегах. Перед лицом тотального ускорения вопрос накопления отходит на второй план.

Тем не менее, возникает вопрос: не имеем ли мы в данном случае дело с коварной феноменологической подменой? Интерпретация скорости как отношения времени и пространства постулирует, всё же, реальность, причём реальность, подменяющую категорию куда более целостную, – я имею в виду движение, нерасчленимое и не сводимое ни к чему, помимо себя самого.

И снова безумие:

Мы становимся очевидцами возникновения реального, коллективного безумия, подпитываемого синхронизацией эмоций: мы наблюдаем внезапную глобализацию аффектов в реальном времени, обрушивающуюся на всё человечество в одно и то же время и во имя Прогресса. Аварийный выход: мы попали в эпоху всеобщей паники.

Günther Anders, “Die Antiquiertheit des Menschen”
Что есть реальность, если не привычка к иллюзии? Увидев что-то единожды, человек принимает это за галлюцинацию. Увидев дважды, он называет это феноменом. Но если встреча с неожиданным входит в привычку, человек зовёт это реальностью.
—Бен Хект


«Устарелость человека» Гюнтера Андерса – книга из того же разряда, что и «Масса и власть» Канетти, книга толстая, нудная, но всё-таки книга, которую надо читать. Так что понятно, почему книга эта, написанная ещё в 1956 году, до сих не переведена не то что на русский, но даже и на английский язык (в сети доступен неофициальный перевод на английский с немецкого через испанский – чтобы довести ситуацию до абсурда, на этот перевод я и опирался, чтобы перевести, в свою очередь, пару фрагментов также и на русский язык). Читать далее: Критика технологии в изложении критика технологии.

Jean Baudrillard, “Screened Out”
Пессимистов не существует; бывают лишь реалисты и лжецы.
—Поль Вирильо


Компиляция переводов газетных статей Жана Бодрийяра четвертьвековой давности. Злободневная тематика, лаконичный и саркастический, утраченный нынешней «журналистикой», стиль (чёткие 10 000 знаков). Ярко, по существу, и – при отсутствии дешёвого морализма – читается так, словно вышло во вчерашней газете (да и какой, к чёрту, газете? вот уж поистине, пустыня реальности!) Эссе! как мы скучаем по этому жанру! Несколько фрагментов удостоились даже нашего неумелого перевода:

Зубастая полка, 2020