Зубастая полка
Архив: июнь 2020 г.
Я желаю, чтобы обрёл ты способность зависеть лишь от тех истины и силы, что обретаются внутри тебя самого, дабы никогда более – уступив ли соблазну, или по принуждению – не смотрел ты по сторонам в поисках силы и решимости в том чудовищном мире, что тебя окружает.
—Автор, пожелавший остаться неизвестным

Прочитано в июне 2020 г.

Антуан Володин, «Малые ангелы»
Чем непрогляднее тьма, тем проще быть звездой.
—Станислав Ежи Лец


Проза Антуана Володина не снискала в России широкой славы. Славу эту, по причинам, в общем, понятным, снискала здесь, скажем так, проза некоего Виктора П. В чём отличие первого от второго можно уяснить, обратившись к главе 16 «Малых ангелов».

Пер Улов Энквист, «Визит лейб-медика»
Светские люди не беседуют о таких мелочах, как народ; но и народ не занимается таким вздором, каким занимаются светские люди.
—Люк де Клапье, маркиз де Вовенарг


Исторический роман, живописующий перипетии, имевшие место в Дании с приходом туда Просвещения в лице Иоганна Фридриха Струэнсе, немца по происхождению, приставленного в качестве лейб-медика к тамошнему королю, страдавшему от тяжёлого психического расстройства. Как в таких случаях и бывает, бремя правления легло на плечи просвещённого немца, деяниями своими наглядно продемонстрировавшего несостоятельность мнимой апории о роли личности в истории. Не бойся, не проси, строчи декреты – пусть время расставит всё по местам.

Алехо Карпентьер, «Век просвещения»
Можно завоевать царство, не слезая с коня, но придётся вылезти из седла, если ты хочешь управлять этим царством.
—Китайская поговорка


Опять-таки, художественное повествование об эксцессах Просвещения, на этот раз с куда большим географическим охватом: действие происходит на Кубе, на Гаити, на Гваделупе, во Французской Гвиане, с экскурсами в Испанию и родину Революции, Францию… Личность, бросающая вызов истории, представлена здесь фигурой Виктора Юга, якобинского комиссара, проводящего в жизнь волю Конвента во Французской Гвиане, прежде всего познакомив местное население с такими двумя инструментами Просвещения, как печатный станок и гильотина. Глубокая медитация о путях людских и судьбах революции.

Размышления юноши были прерваны пронзительным сигналом рожка, прозвучавшим на высокой крепостной башне, и он внезапно подумал о том, что слабость этой революции, которая не раз сотрясала мир звуками нового “Dies irae”, заключалась в отсутствии у неё подлинных богов. Верховное существо было божеством, не имевшим истории.

Луи Шарпантье, «Босэан. Тайна тамплиеров»
Я охотно угощу путника напитком из патоки, коли он того пожелает, но разве мой долг наделять его ещё и вкусом к сладкому?
—Герман Мелвилл


Ещё один «плотник» (простите за каламбур), который придётся по вкусу любителям поразмыслить над жизнеспособностью конспирологии в обстановке дремучего хаоса. В центре повествования – тамплиеры (государство в государстве, церковь в церкви): прибегая к весьма интересной аргументации («кельтский» след), автор прослеживает истоки «движения» Храмовников, пытается реконструировать сущность их проекта и найти объяснение столь внезапному его краху. Внешняя сторона деятельности Тампля – это широкая сеть укреплённых монастырей, колоссальное строительное и логистическое предприятие с опорой на могущественную и разветвлённую банковско-финансовую организацию, для того времени поистине беспрецедентную. Что касается стороны эзотерической, то её очертить куда сложнее: исследователю остаётся довольствоваться лишь множеством обрывочных показаний, данных обвиняемыми перед судом инквизиции. Однако даже и те скупые намёки, что сообщает нам автор, способны дать пищу для самых скандальных гипотез касательно доктрины (двойного!) Христа, исповедуемой во внутренних чертогах Тампля.

Так что неудивительно, что означенная работа привлекла в своё время внимание такого одиозного конспиролога, как Евгений Головин, который и взял на себя труд перевести эту книгу на русский язык, сопроводив её собственным комментарием. Что же касается написанного им послесловия, то, на наш взгляд, оно несколько выходит за рамки собственно работы, которую оно призвано прояснить, и даже более того – в нём сокрыта своего рода эпохальная подмена: воспевая отцовский логос, противопоставляемый логосу женскому, стяжательскому и бухгалтерскому, и призывая читателя совершить поворот к логосу отца, комментатор не берёт на себя труд облегчить читателю эту титаническую задачу: даже если гипотеза о «гендерном» ветвлении исконного логоса верна, не вполне ясно, как можно, из пучины нашей эпохи, разложить этот логос на генеалогические ветви, ведь и наши отцы, получается, стали заложниками того же ветвления, так что и в их архетипах сокрыта изрядная доля логоса женственного.

Грааль – утраченный ключ, универсальный язык, Восток, девственный лес… Разве что-нибудь в силах остановить отчаянного рыцаря Грааля в его трудных и полных опасностей поисках. Пожелаем же ему/ей удачи на этом пути, хотя это и совершенно излишне.

Jean Baudrillard, “Fragments: Interviews with Jean Baudrillard”
Фрагмент – наименьшее возможное целое.
—Р. Музиль


Сборник интервью с Бодрийяром, приоткрывающих завесу, за которой сокрыты многие ключи к той, с позволения сказать, «реальности», что окружает нас повсеместно.

Арто и патафизика, ситуационисты и Дебор (метеоры, мёртвые звёзды), революция и желание (несовместимы), отчуждение и погружение (актуальность второго и устарелость первого), преимущества афористичности (сокрушить целостность, чтобы воссоздать мир во фрагментированном виде; афоризм как зло по отношению к дискурсу, но не к языку), фрагмент (создающий вокруг себя пустоту и через неё обретающий единичность, сингулярность) как нечто, противоположное фракталу (целостности), Батай (и необходимость практиковать «визионерскую феноменологию концепций» вместо того, чтобы видеть во всём правоту или неправоту; Коллеж социологии как угол атаки, отличный от позиции «общественного договора»), Беньямин и его фрагментарность (необходимость делать различие между философом, идеологом и мыслителем; мысль как нечто радикально иное в своей незавершённости)…

«Трансцендентальное манихейство»: его преимущество перед манихейством классическим (радикальная двойственность на фоне принципиальной неразделимости зла и добра), дуальность символического порядка и преимущества такой дуальной концепции перед всеми иными (унитарными, тоталитарными) порядками; против синтеза и гегелевской диалектики (оставить тезис и антитезис в покое), к слову о символическом обмене (мысли следует осуществлять себя в порядке встречного дара, нежели критической оппозиции), порочность мнимой простоты (самое простое решение в любой ситуации – развести субъекта и объект, постулируя объективную реальность и иллюзию свободы; так возникает двойная иллюзия: реальности и свободы), концептуальная возможность форм бытия, отличных от существования (наш трёхмерный мир, быть может, не столь реален, как нам кажется, и, возможно, вовсе не нуждается в реальности, чтобы существовать)…

Далее о насущном: реальности нет (постулировать отсутствие реальности интереснее, чем её наличие, в том же смысле, в каком Паскаль находил более выгодным постулировать существование Бога), суицидальный азарт масс перед лицом технологии (чем более мы напираем на безопасность, тем более мы подталкиваем людей к тому, чтобы они брали на себя бессмысленные риски), превращение всего в экран (а экран – это отнюдь не зеркало, но чёрная дыра, пожирающая наше воображение), интернет как часть (и даже корень) проблемы, несостоятельность сопротивления (которому противопоставляется необходимость сингулярности, открытия отдельной вселенной со своим набором правил, не вступающей в лобовое столкновение, заведомо обречённое) и четыре ипостаси врага: противники как волки (доступны взгляду и лобовой атаке), крысы (подземные существа, бороться с ними можно средствами профилактики и гигиены), тараканы (обитают в щелях, вне измерений, и поэтому требуют пересмотра всех модусов противостояния) и, наконец, вирусы (четвёртое, виральное измерение, в котором сопротивление уже невозможно) – чтобы сражаться с неуловимым и незримым врагом, надо стать неуловимым и незримым, парадоксальным и непредсказуемым, как и сама система.

Угол зрения: игра становления форм как альтернатива видению, в фокусе которого лишь изменение объектов/идентичностей; язык как поле игры форм в мимолётности их становления (слова как игровые элементы, но более не термины), язык как обитаемая пустота; идентичность подразумевает отличие, а сингулярность несравнима ни с чем.

Мир как изначальное зло, которому мы тщетно пытаемся противопоставить несчастье: как свобода обрушилась на нас в виде самого простого решения проблемы субъекта и его судьбы, так и счастье свалилось на нас как самое простое решение проблемы зла; отсюда культура несчастья, жертвенности и отрицания, равно как и 11-я заповедь: «будь счастлив и демонстрируй полную удовлетворённость», – заповедь, отменяющая все остальные.

Жан Бодрийяр, «Пароли»
Моё пробуждение было кошмаром, и в этом ещё одна причина дурного расположения моего духа.
—Гераклит


Попытки концептуализировать современность через призму бодрийяровской доктрины ультрадуализма. Зарисовки на тему символического обмена, непристойности, соблазна, хаоса, дуальности, мышления и конца.

Кингсли Эмис, «Один толстый англичанин»
После завтрака великодушен даже Полифем.
—Илотская поговорка


Упражнение в английском юморе. Надо сказать, что либо я не вполне уловил искромётность, заявленную в предисловии, либо всё дело в попытке перевести этот сарказм на русский язык (лишь чистой случайностью объясняется, почему я взялся читать этот опус в переводе). Чтиво, однако, вполне пригодное к тому, чтобы скрасить минуту праздности, и не лишённое известного очарования.

Эмиль Ажар, «Вся жизнь впереди»
Захожу это я в шалман (что бы это ни значило, бллин) и как раз того фраера встречаю, что на бану мне затырил. Ну, и что, говорю, да, с кичмана подломил, ну и что? Щас буду коцать!
—Энтони Бёрджесс устами Алекса


Дважды лауреат Гонкуровской премии (о чём не устаёт напоминать обложка книги), Эмиль Ажар (он же – Ромен Гари) живописует нам будни арабского мальчика на злачных задворках Парижа. В целом, занимательный и местами даже забавный роман, по прочтении которого, однако, сложно отделаться от ощущения, что редактор словно умышленно вымарал из него всю нецензурную лексику, намереваясь вывести книгу из-под возрастных ограничений и низведя тем самым живую речь до уровня какого-то «Заводного апельсина» или «Над пропастью во ржи»: сложно представить себе человека, и тем более подростка, говорящего на таком вот искусственном арго, устарелом уже в момент его фабрикации. В общем, в душу закрались сомнения насчёт того, чей, собственно, опус имел я удовольствие прочесть: Эмиля Ажара или редакторской коллегии издательства «Симпозиум».

James C. Scott, “Against the Grain: A Deep History of the Earliest States”
Разбой – вот наше сельское хозяйство!
—Берберская поговорка


К чёрту все эти романы! Почему бы не поразмыслить о том, откуда есть пошло государство?

Имя Джеймса Скотта русскоязычному читателю уже знакомо: к примеру, не так давно свет увидело его «Искусство быть свободным» (чтобы понять, почему из публикации на русском языке выпал оригинальный подзаголовок, «Анархическая история Юго-Восточной Азии», достаточно окинуть взором каталог «Нового издательства»), а ещё раньше на русском выходили и другие его работы. И всё же я склонен считать, что наиболее внятная книга этого автора на сегодняшний день – это «Against the Grain»: книга тем более интересная, если по ходу чтения вместо «зерна» мысленно подставлять слово «нефть». Читать далее…

Полина Музыка, «Через Гоби на двух цилиндрах»
Если нечто ужасает и отвращает, не спеши с выводами, вспомни: почему и каким образом возникли в тебе ужас и отвращение.
—Кратил (Афины, IV век до н. э.)


Если российское «культурное пространство» можно уподобить морю (причём, пожалуй, Аральскому), то лучшим лекарством от тяжёлых пароксизмов морской болезни – известной каждому, кто к своему несчастью имел неосторожность хотя бы по щиколотку войти в эти мерзостные и ханжеские, болезненно ревнивые и дёргано мнительные, липкие и зловонные, зацикленные на себе и грубо исторгающие на берег всё новое, свежее и непосредственное волны, вполне достойные называться стоячими (предупреждение о конфликте интересов), – так вот, наилучшим способом стряхнуть с себя всю эту дрянь будет, думается, путешествие в самое сердце пустыни – старый дервишевский способ, с которым, по нашей-то жизни, едва ли что-то сможет поспорить. И здесь на выручку приходит Полина, по понятным причинам снискавшая в здешних краях скандальную славу, чему обязана, видимо радикальной искренности, непорочности и первозданной чистоте своего слога. Путевые заметки, проскакивающие на ура даже со всеми неточностями пунктуации.

Что и говорить, чтиво это не всем придётся по вкусу. Как и не всем придётся по вкусу поистине грязная мысль о том, чтобы отдаться гнилостным волнам культурного, скажем так, дискурса, ибо призвание своё видит он единственно в том, чтобы каждый проглоченный им осколок без конца шлифовать, шлифовать, шлифовать: до полной потери режущей кромки. Кто-то видит в подобной судьбе путь к обретению известного блеска. Стоит напомнить, что блеск этот сменится матовой шероховатостью, блеклой и непритязательной, стоит отполированному таким способом стёклышку оказаться на суше, где, коварные, его поджидают уже груды бесцветного кварца.

Зубастая полка, 2020