Зубастая полка
Архив: февраль 2020 г.
Мораль смысла во всех отношениях представляет из себя борьбу с очарованием – вот чего не может понять ни один из защитников смысла…
—Ж. Бодрийяр

Прочитано в феврале 2020 г.

Иванов А. В., «Блуда и мудо»
А когда они говорят «мы», то пытаются с помощью этой чуши повлиять на то, о чём люди думают и как они об этом думают.
—Ульрика Майнхоф


Бывает такое, что, оказавшись в каком-нибудь месте, сразу понимаешь, что тебе тут не рады. Бывает даже, что ощущение это двояко: с одной стороны, ты чётко осознаёшь, что не рады тут именно тебе, а с другой, не можешь отделаться от мысли, что не рады тут в принципе всем – то ли вообще всем, то ли всем вроде тебя. С таким ощущением я и вышел из одного питерского зиндана, тяготясь всем, что есть во мне морально ущербного, а заодно прихватив с собой этот роман, обменял который на полке свободной ротации на давно опостылевший мне номер «Опорожнителя», от которого всё никак не находилось повода избавиться. Книга эта, после кочевья по пыльным углам и некоторых колебаний, всё же была мной открыта. Глубинка, девяностнический быт, помешанный на сексе главный герой, а в качестве сюжета – обильные описания относительно изощрённого НЛП, применяемого в целях нескончаемого соблазнения. Что сказать… В целом, жизненно: знавал я пару таких персонажей, не блиставших ничем, кроме способности как-то бочком, ненавязчиво перетрахать весь город, умудряясь при этом покрыть полный спектр – от самых непритязательных провинциалок до претенциозных барышень из хороших, интеллигентных семейств. Видимо жизненность эта и задела струны на самом верху, ибо автор, как выяснилось, был удостоен аж Платоновской премии в области литературы и искусства. Книгу я бросил. С некоторой, что ли, брезгливостью или, может быть, просто от зависти. Я-то с НЛП никогда не дружил, а близости добивался бесхитростно, если не сказать примитивно, на уровне: «Ты красивая! Может, того?» Стратегия проигрышная, если не сказать пораженческая. Впрочем, пару раз доходило даже до свадьбы. А по зинданам я стараюсь больше не шляться.

Iris Murdoch, “A Fairly Honourable Defeat”
Нет во вселенной ни единого уголка, где так называемая гармония ежесекундно не нарушалась бы самым вопиющим образом.
—Огюст Бланки


Трагедия положений. Роман, в котором словесность полностью подчинена сюжету, а сюжет выстраивается практически из одних только диалогов. Первые двадцать страниц, что привычно отводятся на мучительное запоминание персонажей, не покидает ощущение, что «в жизни так не разговаривают». Однако вскоре понимаешь, что искусственность эта – декорации, и с лёгким сердцем отвлекаешься от условностей реквизита, чтобы погрузиться в тонкости психологических состояний героев и следить за головокружительной траекторией их нравственного падения. Да, по-английски, холодно и отстранённо, но ведь, опять-таки, жизненно, чёрт возьми! Вечная история о том, как просто быть Яго (ведь каждый, в общем-то, с готовностью видит в другом козла отпущения), с моралью, впрочем, в том духе, что Яго, похоже, – единственный персонаж, достойный называться положительным. Калейдоскоп перспектив и возможность взглянуть на обобщённых женщин глазами мужчин, а на обобщённых мужчин – глазами Айрис Мёрдок.

Jacques Stern, “The Fluke”
Однажды в полдень возле Десы спала в стогу сена крестьянская девушка. Возле неё сидел жених и размышлял про себя, как ему избавиться от невесты. Тут пришла полуденица и стала донимать его вопросами. Как только он отвечал на один вопрос, она задавала новые. Когда пробило час, сердце его остановилось. Полуденица заспрашивала его до смерти.
—Вендская сказка


Экскурс в высокую битническую прозу по рекомендации У. Берроуза. Одиночество, одиночество, одиночество, зудящее автоматическое одиночество, крутящееся, как собака, преследующая блоху, закопанную в шерсти хвоста, шарахающееся, как засидевшийся допоздна обыватель от теней, нависающих в кривых переулках, слоняющееся, как изнывающий пассажир на палубах с видами на Атлантику, зуд, зуд, зуд… И что же развязка? Поцелуй айсберга! Лобызания со змеёй! Чёртова свистопляска! Есть же, должен же быть предел и абсурду! Королевский абсурд! Шарлатанство!

Излюбленный эпизод (перевод, как водится, скомканный, наш) по ссылке…

Ben Hecht, “Fantazius Mallare: A Mysterious Oath”
Что есть реальность, если не иллюзия, вошедшая в привычку? Человек, однажды столкнувшийся с чем-нибудь неожиданным, принимает это за галлюцинацию. Повстречав это дважды, он называет это феноменом. Но стоит ему свыкнуться со встречами с неожиданным, он принимает его как реальность.
—Бен Хект


Бен Хект – один из отцов классического Голливуда, заслуженный сценарист, сделавший немало для развития кинематографа и жанрового кино. Эта новелла написана в 1922 году и выпущена малым тиражом, по всей видимости, в качестве плевка в сторону здравого смысла. Вкратце: феноменология безумия. Метания в поисках радикально Другого – как в другой, так и в себе. Для любителей древностей и поклонников Эдгара По. Особой похвалы заслуживает блистательное до степени хамства авторское предисловие, перевести которое хочется, да так, чтобы не схлопотать двушечку за оскорбление всего мыслимого и немыслимого. Бескрайний восторг и эстетическое упоение доставляют иллюстрации Уоллеса Смита – филигранное ар-нуво. К чёрту текст, хотя бы посмотрите картинки (примерно как и с нынешним Голливудом)…

Peter Lamborn Wilson, “Ploughing the Clouds: The Search for Irish Soma”
Для бодрствующих существует единый и всеобщий космос, из спящих же каждый отвращается в свой собственный.
—Гераклит


Ещё одна классическая монография П. Л. Уилсона – на этот раз посвящённая поиску общих индоевропейских корней культа сомы, преимущественно на основе ирландского этнографического материала, хотя и с обширными включениями греко-индо-иранских мотивов. Кельты, африканские корни фоморов, энтеогены, поэтика, вдохновение, бесчисленные спекуляции – столь же смелые, сколь и осторожные. Чуть ли не полная противоположность всему, что мы знаем из другой, куда более знакомой нашей публике работы: «Мифология пространства Древней Ирландии» (Г. В. Бондаренко), надо сказать, слегка перегруженной Лотманом, Элиаде и манихейством. Вплоть до нумерологии: если в последней всё строится на пяти, пятёрке и пятерне, то Уилсон не устаёт подчёркивать троичность и девятиричность, положенную в основу протоиндоевропейского эпоса. Впрочем, и временной охват у этих книг совершенно разный, т. к. Уилсон обращается к гораздо более глубоким пластам (и столь же менее задокументированным). Цитата:

«Ещё одна зацепка связывает Froech с психотропной субстанцией: её имя, fraoch, означает ‘вереск’. Согласно широко распространённой легенде, в древности “лохланнан” или “людям с севера” был известен рецепт верескового эля, и это был лучший эль на всём свете. Когда ирландцы изгнали всех этих “пришельцев”, за исключением двух из них, отца и сына, они попытались принудить тех двоих к тому, чтобы они выдали секрет приготовления эля. Отец согласился, но при условии, что сперва они убьют его сына, дабы тот не стал свидетелем позора, который предстояло пережить его отцу. После того как вживых остался только отец, он расхохотался со словами: “Теперь я единственный, кто знает эту тайну – можете меня прикончить, ибо я никогда её вам не открою!” Так был утрачен секрет приготовления эля».

Понравилось: обобщение касательно того, что по прибытии на новое место «индоевропейцы» неизменно должны были сому выкрасть или на что-нибудь обменять у местных, автохтонных, «доисторических», «домифических» жителей (в случае с ирландцами – это фоморы). Насторожила: склонность Уилсона прочитывать сому буквально – как субстанцию, энтеоген, вещество. Но какие отношения были у наших далёких предков со сном и явью? Не был ли перенос магических сил на субстанцию результатом уже свершившегося перехода от мифа к яви, от сна к культуре, от тотальной включённости в волшебство к разделению труда между племенем и шаманами? Впрочем, вопросы так и останутся вопросами, а следующие авторы по-прежнему вызывают самое жгучее, нестерпимое любопытство: Dale Pendell, Mike Jay.

Жак Ле Гофф, «Средневековый мир воображаемого»
Прошлое не только не мертво, но оно и никакое не прошлое.
—Уильям Фолкнер


Сборник эссе с общим посылом: дробление Средневековья на раннее, позднее и т. п., равно как и вообще выделение Средневековья в отдельную историческую эпоху, ограниченную двумя более или менее фиксированными датами, на поверку оказывается весьма спорным.

Автор, следуя в русле школы «Анналов» (с её la longue durée), постулирует «долгое Средневековье», растянутое чуть ли не во всю длину «нашей эры», приводя тому весьма убедительные доказательства. Эпохи сосуществуют, ведь обретаются-то они, в первую очередь, в головах людей. А потому и марксистскую теорию о базисе и надстройке надлежит отправить – куда же ещё? – на пыльную свалку истории. Впрочем, со строгостью метода, на первый взгляд, всё здесь в порядке: «Модели воображаемого создаются научными методами, архетипы же являются продуктами досужих вымыслов и мистификаций». Россыпь интригующих тем, среди которых хотелось бы выделить следующие:

Сновидения

«Для язычников великая притягательность сновидений заключалась прежде всего в том, что некоторые сны, а именно сны пророческие, могли приоткрыть завесу неизвестности над будущим. Но отныне будущее относится к области, находящейся в ведении христианского Бога. Некоторые участки этой области Бог великодушно уступил людям: это время и знание. В XII–XIII вв. огромные разногласия среди теологов вызывали ростовщичество и оплата студентами труда своих преподавателей: ведь и ростовщики, и университетские профессора продавали то, что принадлежит только Богу».

«Сновидения, как и сексуальность, подвергались всеобъемлющей церковной цензуре, от которой мы до сих пор ещё полностью не освободились и которая – с какой стороны ни посмотреть – открыла дорогу психоанализу. […] Во всяком случае, “сновидение и страх” составляют пару, исторически сложившуюся и выросшую из христианской религии страха, расцвет которой и корни, уходящие в далёкое прошлое, прекрасно представил Жан Делюмо. Через дьяволизацию сновидение становится частью синдрома “презрения к миру” (contemptus mundi), неутомимо насаждаемого монахами раннего Средневековья. […] Однако создаётся впечатление, что сновидения образуют систему определённой контркультуры, и онирический протест вновь соединяется с протестом еретическим».

Одиночество и страх

«В идеологическом плане традиционное античное противопоставление город–деревня (urbs–rus и их семантические производные urbanité–rusticité, учтивость–неотёсанность) не слишком уместно в мире средневекового Запада, ибо там фундаментальная антитеза культура–природа получила своё основное выражение в противопоставлении того, что построено, возделано и заселено (комплекс город–замок–деревня), тому, что дико по своей сути (море, лес, эти западные эквиваленты пустыни Востока), в противопоставлении универсума коллектива универсуму одиночек».

«Книга Бытия представляет целый ряд проклятых городов. Прежде всего это первый город, заложенный Каином (Быт., IV, 17). Люди Средневековья не забывают о ненавистном покровителе градостроительства и даже уточняют, что Каин, основав первый город, изобрел также весы и меры, предварив тем самым введение бухгалтерского учёта, процедуры, противной свободе, великодушию и щедрости, на которые человек уповает с самого своего сотворения».

«Отчего в XII и XIII вв. знатные семейства, и в частности род Лузиньянов и знаменитая династия Плантагенетов, живя в христианском обществе, с гордостью причисляли к своим предкам Мелюзину, женщину, отмеченную дьяволом? Не делалось ли это для того, чтобы продемонстрировать оседлым горожанам, что род их корнями своими уходит в дикий мир одиночества, мир, являющийся естественной средой обитания воинов, равно как и избранной средой обитания монахов? Правда, с течением времени Мелюзина также урбанизируется и в XIV в. станет без труда сооружать города и замки».

Средневековье, как процесс затянувшегося вытеснения – планомерно и беспощадно всё, что связывает обывателя с мифическим прошлым, подвергается регламентации: церковь не хочет терпеть конкуренции даже в вопросах толкования снов. Неизбежно, вытесненное начинает сливаться в удобный, бережно подготовленный сосуд:

«И наконец, должен признаться: описывая средневековый мир воображаемого, я упустил важное его звено. Я всё больше и больше убеждаюсь, что центром этого мира, его движущей силой, главным творением христианства в эпоху долгого Средневековья является Сатана».

Жан Бодрийяр, «В тени молчаливого большинства, или конец социального»
Эй! Эй, вы! Канальи, бешеные псы, ничтожные сервы, какие черти вас послали? Чего вам надо? Чего вы хотите?
—Персеваль, или повесть о Граале


Что и говорить, дербанить Бодрийяра на цитаты – дело неблагодарное, ведь он ими пишет! Итак, «cтремление уточнить содержание термина “масса” поистине нелепо – это попытка придать смысл тому, что его не имеет». Масса – буквальная метафора чёрной дыры. Социальная космогония, пронизанная молчащими, непроницаемыми, всепоглощающими не-сущностями. Катастрофа уже наступила, ведь масса уже утратила смысл и потеряла к реальности всякий интерес – бесповоротно и навсегда. Апеллировать к ней столь же бессмысленно, как и уповать на неё. Алхимия наоборот: все соревнуются в дорогостоящих способах создания свинца. Нескончаемый исход из Кокани. Зачем? – пустой вопрос, да и не актуальный:

«Однако истории, достойной описания, – ни прошлого, ни будущего – массы как раз и не имеют. Они не имеют ни скрытых сил, которые бы высвобождались, ни устремлений, которые должны были бы реализовываться. Их сила является актуальной, она здесь вся целиком, и это сила их молчания».

Забудьте об индивидуальном, забудьте о социальном, забудьте о рациональности, экономике и политике: самопожирание, имплозия – такова судьба. Треугольник «массы – СМИ – терроризм» даже не нуждается в субъекте (техногенные катастрофы как бессубъектный терроризм, а СМИ, да и информация вообще, – механизм утопления всякого импульса к социальному). Никаких вам акторно-сетевых теорий: всякое отношение как деструктивная сила. И вообще, социальное – вопрос перспективы, т. е. фокус, уловка, обман зрения.

«В своей основе вещи никогда не функционировали социально – они приходили лишь в символическое, магическое, иррациональное и т. п. движения. Отсюда и следует, что капитал есть вызов обществу. Иначе говоря, эта машина всеохватывающей перспективы, эта машина истины, рациональности и продуктивности, какой является капитал, чужда и объективной целесообразности, и разуму: она есть прежде всего насилие, насилие, состоящее в том, что социальное направляется против социального. Но по своей сути данная машина не является социальной – ей нет дела до капитала и социального в их антагонистическом единстве».

Политэкономия смерти, которую оседлать невозможно: упорствующая наивность социализма – ещё один «протуберанец оптимального управления», ведь функция социального сводится как раз к тому, чтобы из бесконечного цикла обращения выводить остаток и направлять его – о нет, ни в коем случае не на справедливое разделение – на «строительство “Конкордов”, полёты на Луну, запуски баллистических ракет и спутников», ведь «если бы дополнительное богатство было пущено в процесс перераспределения, это неизбежно разрушило бы социальный порядок и создало недопустимую ситуацию утопии». Но в чём причина такого чудовищного (Батай!) расточительства? В чём его смысл?

«Социальное создаёт ту нехватку богатства, которая необходима для различения добра и зла, в которой нуждается любая мораль, – нехватку, абсолютно неизвестную “первым обществам изобилия”, описанным Маршаллом Салинзом».

Интрига:

«сказанное, возможно, не относится к столь необычной имплозии, как коллапс культур тольтеков, ольмеков и майя, культур, о которых мы вряд ли что-либо ещё узнаем и об огромных империях которых мы можем сказать лишь то, что они исчезли без каких-либо более или менее заметных следов катастрофы, без видимой внешней или внутренней причины, как будто внезапно утратив все стимулы к существованию».

…ведь без интриги сплошное дерьмо:

«Ghost-towns, ghost-people: сами человеческие существа бесконечно воспроизводят себя в виде отбросов или в виде обыкновенных статистов, удел которых – обслуживать этот холостой механизм, символизирующий порочный круг производства, когда, вопреки требованиям истории, уже не Труд воспроизводит Капитал, а Капитал бесконечно воспроизводит Труд. Горька участь этого разрастающегося персонала, которому суждено перейти в отходы; так у человека и после смерти продолжают расти ногти и волосы».

Элиас Канетти, «Масса и власть»
Нет никаких масс – есть только способы рассматривать людей как массы.
—Реймонд Уильямс


После бури и натиска Бодрийяра перед нами работа куда более размеренная, многословная и, раз уж на то пошло, обстоятельная. Эпиграф выше как нельзя лучше отражает характер исследования Канетти: раз за разом он цитирует Крепелина, и психиатрические параллели присутствуют в изобилии. Ну что ж, посмотрим на людей как на массу и попробуем разобраться с картиной. Огонь, река, море, ветер, песок, лес, рожь, груда, сокровище, стая: «самая древняя и самая ограниченная форма массы в человеческом обществе: она уже существовала, когда ещё не было масс в нашем современном понимании». Читать далее…

Эдуарду Вивейруш де Кастру, «Каннибальские метафизики. Рубежи постструктурной антропологии»
Закон дележа – самый древний закон.
—Э. Канетти


Мне не хочется вдаваться здесь в анализ настоящей работы или, скорее, в попытку анализа, поскольку книга, бесспорно, адресована узким специалистам, представляя собой достаточно абстрактное, высокоуровневое, метаантропологическое исследование, описывающее современное состояние этой дисциплины. В этой книге, изначально задуманной как «Анти-нарцисс», автор пытается осмыслить наработки Делёза, Гваттари, Латура и пр. в контексте антропологии. Сложно понять, какой интерес эта книга может представлять в России, с нашим, прямо скажем, не самым высоким уровнем антропологического дискурса (по известным причинам погрязшего в дискурсе этнографическом). Однако «Гаражу», конечно, виднее, хотя и не может настораживать тот факт, что русскоязычный читатель до сих пор не увидел даже канонических работ Пьера Кластра (которого по кускам, в свободное время и совершенно бесплатно в настоящее время переводят студенты из злополучной «Доксы»), так что о каком уж тут Латуре может идти речь. Ну да ладно. Вырву лишь один фрагмент, чтобы встроить его в некий по случаю слепленный контекст:

«[Если] западная антропология основана на принципе интерпретативного человеколюбия (доброй воли мыслителя, его терпимости по отношению к грубоватой человечности другого), который утверждает естественную синонимию человеческих культур, то индейская альтер-антропология утверждает, напротив, противоестественную омонимию дискурсов видов всего живого, которая является причиной всевозможных фатальных двусмысленностей (отсюда индейский принцип предосторожности: мир, целиком состоящий из очагов интенциональности, не может обойтись без изрядной доли дурных намерений)». [выделено мной]

Обойдёмся, пожалуй, подборкой посторонних и бессвязных цитат:

«Процесс срывания масок и разоблачения для параноика – и не только для него – один из фундаментальных процессов. На его основе возникает и каузальная мания, ибо все причины сводятся, в конечном счёте, к персонам». (Э. Канетти, «Масса и власть»)

«Невозможно преувеличить значение слов для параноика. Они повсюду как бесчисленные мелкие насекомые, они повсюду как оклик часового. Они сплачиваются в мировой порядок, вне которого не остаётся ничего. Пожалуй, самая крайняя тенденция паранойи – это полное схватывание мира словами, как будто бы язык – это кулак, а в нём зажат мир». (Там же)

«…у людей всё существование связано, в частности, с языком… Стоит лишь немного пройти по следам повторяющихся цепочек слов, и вам откроется, повергая вас в растерянность, лабиринтоподобное устройство человеческого бытия». (Ж. Батай, «Лабиринт»)

«Ритуалы снятия порчи – фактические “практики” – на удивление невыразительны и однообразны: выбор конкретного ритуала не имеет абсолютно никакого значения – сгодится любой, его содержание совершенно без разницы. Причина в том, что раз уж дело доходит до ритуала, то он осуществляется исключительно посредством слов и того человека, что их произносит. […] Так что, быть может, я была не так уж далека от истины, когда заявила, что хочу заниматься практическими исследованиями: в контексте ворожбы <witchcraft> действие – это слово. […] Итак, ворожба – это устная практика, однако произносимые слова олицетворяют силу, а не знание или информацию». (Jeanne Favret-Saada, “Deadly Words: Witchcraft in the Bocage”)

«He читая и не слушая поэтов, общество приговаривает себя к низшим видам артикуляции, таким, как у политика, торговца или шарлатана… Другими словами, оно лишается своего собственного эволюционного потенциала. Ибо то, что отличает нас от остального животного мира, это именно дар речи… Поэзия – не форма развлечения и, в определённом смысле, даже не вид искусства, а наша антропологическая, генетическая цепь, наш эволюционный лингвистический маяк». (И. А. Бродский)

Sean Bonney, “All This Burning Earth: Selected Writings”
Если завтра мы упраздним банки, разве это положит конец расизму?
—Хиллари Клинтон


Если это – новое поколение битников, пришедшее им на смену спустя полвека, то поколение это ещё более злое, отчаявшееся и истерзанное – не в разы, на порядки. Не случайно автор упорно интерпретирует себя через призму чёрного колониализма: Джордж Джексон и Амири Барака соседствуют с Бланки, Рембо и Лотреамоном. Дада, гремящее цепями. Быть может, что-то ещё актуальное для наших реалий в контексте размышлений о поэзии Рембо:

«Или вот: простая антикоммуникация, позаимствованная в наши дни у дадаизма самыми остервенелыми глашатаями реакционной лжи, бесполезна в эпоху, когда наиболее насущным вопросом является создание новой коммуникации на всех уровнях практики, начиная с самых простых и заканчивая самыми сложными».

«В моменты поражения революция откатывается обратно в поэтику, как и в моменты восстания – и это прекрасно осознавали Рембо, сюрреалисты и ситуационисты – энергии, сокрытые в поэтике, взрываются через революцию. Революция не становится поэтичной – поэзия сокрушает себя в процессе того, как она становится революционной».

Вот так. Какой уж тут Бодрийяр.

Зубастая полка, 2020